Маленький журавль из мертвой деревни - Янь Гэлин - Страница 40

Сейчас напротив нее сидел уже не Чжан Эрхай, и нос у Сяохуань так забился, что кружилась голова. Того Чжан Эрхая больше нет, он превратился в Чжан Цзяня, и одного этого довольно, чтобы снова зайтись поминальным плачем. Но Сяохуань ни за что не расплачется, не даст чужим увидеть ее слезы. А слезы рвались наружу, потому что Чжан Цзянь провел между ними черту и сделал ее чужой.

Взгляд Чжан Цзяня становился все тяжелее, он не выдержал и опустил глаза на ботинки с развязанными шнурками. Медленно перебрался на пуговицу, продетую не в ту петлю. Только рядом с Сяохуань он чувствовал себя негодяем. Поднял глаза.

Он знал, что виноват. Обидел ее.

Перед остальными ему не в чем было оправдываться. Если заставят признать вину — кто угодно, — он лучше умрет. Но перед Сяохуань он был виноват.

Сяохуань никогда бы не подумала, что он докатится до такого: забудет про приличия, выставит себя на посмешище, растеряет всякий стыд. Неужели она мало его любила, неужели ему не хватало ее страсти? Путались за ее спиной, скрывались, словно она чужая. Сколько же они прятались?

…Немало. Два с лишним года.

Как будто она стала бы им мешать! Да разве не она, Чжу Сяохуань, убедила его помириться с Дохэ, не она растолковала ему: все женщины одинаковы, все набивают себе цену? Да была ли нужда обманывать? Кто раз за разом оставлял их вдвоем, разве не Чжу Сяохуань?

Но это другое. Оставлять вдвоем — это другое.

Почему другое? Какое — другое?

В сердце другое. В сердце… Как тут скажешь?

Значит, сердце остыло.

Нет! Не так все просто! Что за штука это сердце, сам иной раз не знаешь.

Так и есть, сердце остыло.

Это несправедливо!

Когда же оно остыло?

Чжан Цзянь смотрел на Сяохуань растерянно и испуганно: остыло?

В глазах мужа Сяохуань прочла вопрос, которым он терзал себя: сердце остыло? Верно ли?

Иначе разве вышло бы у него так с Дохэ… Что ни взглянуть нельзя, ни прикоснуться. Что дотронулся — и все тело пылает. Ведь раньше сколько раз ее касался! Все началось с той встречи на свободном рынке два года назад? Нет. Еще раньше. Сяохуань рассказала ему о том, что выпало на долю Дохэ, а на другой день он увидел, как в маленькой комнате Дохэ латает детское одеялко, и вдруг почувствовал какую-то бессмысленную нежность. Она сидела на кровати спиной к нему, поджав ноги, в домашней рубашке с круглой горловиной. Пуговка сзади расстегнулась, открывая мягкие, по-младенчески пушистые волосы на шее. Эта шея и эти мягкие волосы его и разволновали, захотелось подойти и нежно ее обнять. У китайских девушек, даже у самых молоденьких, не бывает такого мягкого детского пуха на затылке. А может быть, китайские девушки редко садятся, как Дохэ, потому и затылок у них никогда не разглядишь. Чжан Цзянь очень удивился: раньше ему было отвратительно все японское, любая примета Японии в облике Дохэ его отталкивала. Но теперь, узнав о прошлом Дохэ, он полюбил и пушок на ее затылке, и то, как она сидит, поджав ноги. В последние два года, два года любви к Дохэ и нежных безмолвных признаний, Чжан Цзяня иногда простреливало мыслью, что он любит — японку. И в секунды таких озарений он едва не плакал от счастья: как случайно обрел он ее, эту чужестранку! Через какую огромную вражду переступил, чтобы она по-настоящему стала его, сколько страха, отвращения и холода преодолел, чтобы ее полюбить!

Прошлое Дохэ остудило его сердце, и он предал Сяохуань.

И как же он думал распорядиться с ней, с Чжу Сяохуань? Оставить ее, пусть живет как чужая в их квартирке, где с задницей побольше и не развернуться? Что, думал, Чжу Сяохуань — дерьмо собачье? Да, дерьмо и есть, и самое отборное! Вместе с ним позорилась, вместе с ним срамила доброе имя предков семьи Чжан, как придем домой, надо будет все ему припомнить, ничего не забыть.

Чжан Цзяня с Сяохуань продержали три часа под арестом, да так и отпустили. Они медленно возвращались домой, безучастная и послушная Сяохуань ехала у него на заднем сиденье. По дороге молчали, почти все уже было сказано, пока они переглядывались в кабинете дознавателя. Оставалось принять меры и наказать преступника. А Чжан Цзяню — подчиниться наказанию.

Когда проезжали мимо железной дороги, Сяохуань велела мужу свернуть направо. Вдоль путей тянулись заросли камыша и дикого риса, рабочие-шанхайцы за этим рисом целыми семьями приходили — готовили из него еду или продавали на рынке. Стояло начало зимы, и жухлые листья уцелевших рисовых колосьев со скрежетом терлись о грязные метелки разросшегося камыша. Пересчитывая ногами шпалы, Чжан Цзянь шел следом за Сяохуань. Велосипед по шпалам не катился, и Чжан Цзянь, стиснув зубы, нес его на плече. Издалека по дуге приближался поезд; раздался протяжный гудок. Сяохуань взвизгнула и разрыдалась.

Чжан Цзянь бросил велосипед в камыши, шагнул к жене и потянул ее вниз. На нее снова нашло любимое настроение буянить и скандалить, она колотила его, царапалась и ни в какую не хотела убраться с путей. От грохота приближавшегося поезда ныли и дрожали рельсы, Сяохуань давилась рыданиями, но из обрывков ее слов он сложил:

— Кто спрыгнет — черепаший сын! Смерть все очистит! Пускай перекрутит нас поезд, как фарш в мясорубке, и дело с концом!

Чжан Цзянь влепил ей оплеуху, схватил в охапку и стащил с путей.

Поезд стрелой пролетел мимо, кто-то выплеснул из окна остатки чая, и порывом ветра воду с заваркой шлепнуло им на лица. В шуме уходящего поезда Чжан Цзянь расслышал крик жены:

— Вы сюда приходили, как пить дать! Весело в этих камышах до чертиков! И ни шистосоматоз, ни простуда не страшны! А простудился — можно вернуться домой, меня с детьми перезаражать…

Прическа Сяохуань растрепалась и теперь походила на большую черную камышовую метелку; увидев, как растерянно уставился на нее Чжан Цзянь, Сяохуань дернула его за штанину:

— Сядь, чего встал как телеграфный столб? Когда с Дохэ здесь резвились, ты так не стоял, а карпом изгибался, ястребом вертелся, драконом седлал облака…[67]

Чжан Цзянь сел рядом. Посидели немного, и она повернулась взглянуть на него. В восемь утра у Чжан Цзяня закончилась ночная смена, не спав, он сразу пошел к Дохэ; скоро стемнеет, а в полночь его ждет следующая смена. Зимний туман выползал из камышовой канавы. Она видела усталость в его верблюжьих глазах — словно он прошагал сотню ли по бескрайней пустыне. Под глазами — черные круги, на скулах — две глубокие ямы, поросшие щетиной — половину сбрил, половина увернулась от бритвы. Выглядел он сейчас и правда неважно. Непростое это дело — врать, хитрить да прятаться по углам, тут и похудеешь, и состаришься. Рука Сяохуань легла на колючие мужнины волосы. Сердце его одичало, про все позабыл — и оброс вон, как дикарь. Сяохуань подумала, что на самом деле ее сердце тоже остыло и, должно быть, случилось это, когда Дохэ в первый раз понесла. В тот вечер Чжан Цзянь — он был еще Эрхаем — принес из комнаты Дохэ свои туфли, безрукавку и две любимые затрепанные книжки с картинками. То, что следовало сделать для семьи Чжан, он сделал, теперь им с Сяохуань можно дальше жить своей обычной жизнью.

Эрхай забрался на кан, они крепко обнялись, но тело Сяохуань ничего не почувствовало. Она сказала себе, что это по-прежнему ее любимый Эрхай, не надо его отталкивать. Тело вело себя вежливо и учтиво, исполняло любые просьбы, и только. С того дня оно заботилось об Эрхае, обихаживало Эрхая, но никогда не чувствовало того, что надо. Сяохуань осерчала на себя: экая ты жадина! Разве это не Эрхай? Но тело не слушало свою хозяйку, и чем больше она старалась, тем сильнее оно отбивалось от рук. Тогда-то Сяохуань и заплакала тайком о своей доле. Она плакала о той, прежней Сяохуань, у которой в объятиях Эрхая радость рвалась изнутри наружу и сердце, и тело радовались, и было нечего больше желать. И слово «радость» никаким другим было не заменить, и то чувство она не променяла бы ни на что на свете. А потом Сяохуань поняла, что она Чжан Цзянюуже не совсем жена, мало-помалу она превратилась в женщину с неясной ролью и званием. Казалось, будто в ней смешались все женщины рода: и старшая, и младшая сестра, и жена, и мать, и даже бабка. Потому и любила она Эрхая любовью всех этих женщин. И потому ее любовь к остальным домочадцам тоже переменилась. Она потянулась и достала у него из кармана трубку, набила, снова полезла к нему в карман, выудила оттуда спички, закурила. Затянулась пару раз, и на глаза опять навернулись слезы: вот до чего он себя довел без сна и еды — ни дать ни взять старый тощий бандит. Рука Чжан Цзяня легла ей на талию. Сяохуань снова потянулась и достала из левого кармана его спецовки платок. Она слишком хорошо его знает, знает, где у него что лежит, не шаря по карманам, рука сразу находит нужное. Платок был сложен в аккуратный квадрат, пропитан цветочной водой, смешанной с рисовым крахмалом. Ни одному носовому платку в семье было не убежать от утюга Дохэ. Все — взрослые и дети — выходили из дома разглаженными и аккуратными, будто сами только что из-под утюга.