"Фантастика 2024-40". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Русанов Владислав Адольфович - Страница 1554

В одной из лодок, стоящих на приколе, их ждали двое незнакомых Кириллу казаков. Они ловко приняли груз, уложили его на мягкие тюки и бесшумно разобрали вёсла. Возле судов, конечно же, был часовой. С ним попрощались шёпотом:

— Будь здрав, Онуфрий!

— И вам того же! Помянуть мя в покаянной грамоте не забудь — мол, обманом завлекли, насильством держали!

— Всё сполним, как говорено. А нас ты не видел!

— Знамо дело — не видел!

Как бы в подтверждение своих слов, часовой зевнул, перекрестив рот, отвернулся от воды и стал всматриваться в тёмный берег. Его собеседник оставил вёсла, взял что-то длинное, лежавшее вдоль борта, и привстал, опершись коленом на лавку. То, что у него оказалось в руках, опознать было нетрудно — средний лук мавчувенского типа. Всё произошло очень быстро: встал, поднял, натянул тетиву и сразу же отпустил. Короткий посвист — часовой дёрнулся, повернулся было к воде, но ни сказать чего-либо, ни крикнуть не смог — как бы кашлянул пару раз и повалился на песок.

— Экий ты косорукий! — шёпотом упрекнул напарника второй служилый. — Чуть всё дело не спортил!

— Лук-то чужой, — так же шёпотом ответил стрелок. — И стрела иноземская — видать, чуть выше пошла.

— Ладно, сделано дело. Греби давай!

Утро настало какое-то мутное, туманное и зябкое. Когда выяснилось, что погони нет, народ в лодке слегка расслабился, разговоры стали громче, послышались шуточки-прибауточки — в основном на пытошно-могильную тему. Кириллу было холодно, больно, неудобно и непонятно. Для начала он попросил воды — напиться, а потом попытался выяснить, что, собственно говоря, происходит, почему и зачем. На радостях, что побег прошёл успешно, воды ему дали и даже кое-что объяснили.

Казачий атаман со старшиной затеяли дело перспективное на предмет обогащения, но чрезвычайно опасное. Коли добудут они для казны вдоволь мягкой рухляди и моржовой кости, все грехи им простятся, ещё и милости будут, а коли нет? Велика земля Российская, а бежать особо некуда, если только не доживать свой век в чаще нехоженой. Впрочем, риск — дело привычное и обычное в этих краях, но сейчас столкнулись сразу три силы. Олицетворяют их приказчик Коймского острога, капитан Петруцкий и атаман Шишаков. Грабёж ясачных мавчувенов близ острога, может быть, и сошёл бы атаману с рук, не будь он в ссоре с Петруцким. Последний, безусловно, сделает всё, чтоб опорочить в глазах далёких властей своего соперника. И конечно, будет рад свидетелям его беззаконий. Вот они, эти свидетели, к капитану и плывут, сбежав «тёмной» ночью из стана ворога.

По-настоящему Кирилл пришёл в себя только несколько дней спустя. Пропущенное время в памяти восстанавливалось лишь отрывками. Его довезли до стана Петруцкого, который уже готовился к отплытию в Коймский острог. Был бесконечно долгий «базар» в палатке капитана. Кажется, Кузьма с Мефодием внаглую выторговывали себе прощение грехов (старых и мелких, конечно) за его — Кириллову — душу. Про него рассказали всё: и что он понимает местные языки, и что знает, наверное, географию, и что, возможно, лишь притворяется, что был в плену у таучинов, и прочая, и прочая... А главное, сей Кирьян был толмачом у Шишакова и под любой пыткой расскажет, что ясачных инородцев побивали если не по прямому приказу атамана, то с его одобрения. Долгие переговоры закончились к взаимному удовольствию: капитан обещал, приняв власть в остроге, забыть о прошлом служилых и даже пожаловать их чем-то. Поняв, что его продали со всеми потрохами, Кирилл испытал даже некоторое облегчение — уйти из-под власти разбойников казалось ему скорее удачей, чем наоборот.

После того как сделка состоялась, Кирилл в полубредовом состоянии попытался затеять собственную игру — признался, что обучен грамоте, и сказал, что готов прописать всё как есть о деяниях «злого татя» Шишакова. Его расчёт был прост: грамотеи тут в цене, а работать пером может лишь относительно здоровый человек — который, по крайней мере, способен сидеть и шевелить пальцами. Он хотел получить возможность оклематься, хоть как-то восстановиться и тогда... Тогда... Дух захватывало от перспектив, причём очень кровавых — всех злодеев он поубивает, а хорошим людям даст волю. В этих планах побег фигурировал как нечто само собой разумеющееся, но жизнь оказалась непохожей на малобюджетный боевичок, в котором главный герой, снятый с пыточного станка, сначала долго целуется с возлюбленной, а потом хватает меч (пулемёт, автомат, бластер) и начинает крушить врагов направо и налево.

Принял игру представитель государственной власти или нет, Кириллу он не доложил. По прибытии в крепость аспирант оказался в знакомом каземате, где после паводка на полу хлюпала вода, а старая подстилка из веток оказалась перемешанной с человеческими экскрементами, всплывшими из ямы в углу, и собачьим дерьмом, принесённым водой с улицы. Здесь же находился старый знакомый — острожный писарь-целовальник. Злорадствовать по этому поводу Кирилл не стал, а в первый же день устроил скандал: обругал матом охранника, отказался принимать пищу и грозился про всё рассказать начальству — про что именно и какому начальству, уточнить он не мог. Тем не менее его беспомощное буйство дало результат — пришли трое служилых и принялись пинать его по рёбрам, отчего учёный довольно быстро потерял сознание.

Очнулся он в другом месте — сравнительно (лишь!) более чистом и весьма густонаселённом. В низком щелястом срубе, площадью, наверное, метров пятнадцать, он оказался шестым. Кроме него здесь обитало ещё пятеро «государевых», так сказать, людей — аманатов от ясачных племён мавчувенов. Среди них был один подросток, двое мужчин неопределённого возраста и два совсем дряхлых старика. Последних почти каждый день выводили на волю — побираться на территории острога и в ближайших к нему «хуторах». До «камеры» они, впрочем, почти ничего не доносили — подаяние отбирала охрана. Можно было лишь удивляться выверенному искусству казаков-первопроходцев — заложников регулярно кормили, но ровно настолько, чтобы они не загнулись. Впрочем, бывали в их жизни и праздники — время от времени всю «камеру» выводили «пастись» за ограду острога. Причём пастись в буквальном смысле слова — щипать и есть травку. Собственно говоря, все окрестности были покрыты плотными зарослями ягодников — голубики, шикши, брусники. Однако все они близ крепости были варварски обобраны и вытоптаны ещё до наступления хоть какой-нибудь спелости — от авитаминоза, похоже, страдали не только аманаты. Тем не менее, как только на Кирилловых ногах наросла хоть какая-то кожа, он стал принимать участие в этих походах. И не переставал удивляться, до чего же вкусными могут быть просто листья и хвоя, не говоря уж про редкие, пропущенные кем-то ягодки, название которых было Кириллу неизвестно.

Осень принесла новые радости и горести. Главная радость — исчезли комары, которые с маниакальным упорством высасывали, казалось, не только кровь, но и душу, причём круглые сутки. Зато стало холодно — особенно по ночам. Никаких одеял узники не имели, так что спать пришлось прижавшись друг к другу. И это при том, что каждый отчаянно ненавидел всех остальных — результат длительного пребывания в замкнутом пространстве и хронического недоедания.

Первый осенний снежок, пролежавший всего несколько часов, произвёл целый переворот в Кирилловой душе — он понял наконец, что находится на грани. На той самой грани, за которой начинается маразм бессилия. Ещё пара недель такой жизни, и он будет ни на что не способен — в принципе.

Снег — это возможность передвигаться, это собачьи или оленьи упряжки, это замёрзшие болота и реки. Как ни парадоксально, но настоящая жизнь в Арктике возможна лишь зимой!

В честь праздника — чтобы не дать угаснуть порыву — Кирилл прокусил себе губу и глотнул крови. Это отрезвило его ещё больше. «Первым делом надо прояснить собственное состояние. Постоянная слабость и апатия имеют, скорее всего, психологическую природу. Рёбра вроде бы срослись, суставы пришли в норму, но их нужно разрабатывать. Ноги тоже в приличном состоянии, хотя ходьба радости и не доставляет. Значит...»