"Фантастика 2024-40". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Русанов Владислав Адольфович - Страница 1551

Люди рода новитаг в конце зимы отдали ясак без недоимок. Кроме того, они принесли в крепость много подарков слугам белого владыки, чтобы заслужить их милость, а также еду для заложников — мясо, рыбу, заготовленные осенью ягоды. За это им позволили видеть родственников, содержащихся в остроге, и дали бумагу, где про всё это нарисовано волшебными знаками. Зимой русские несколько раз брали у них ездовых оленей — без платы, без записи — и ни одного не вернули. Из-за этого не получилось большого кочевья туда, где весной происходит массовый забой оленей на переправах. В итоге добрая сотня мужчин, женщин и детей рода новитаг оказалась в плачевном состоянии — теперь вся надежда на осень. Пока же им приходится питаться рыбой и травой. Он — Анкугат — не понимает, почему русские напали, когда он вышел приветствовать их? Зачем они перебили его семью? Зачем его схватили и привезли сюда?

— Погоди-ка! — прервал рассказ атаман. — Сколько, говоришь, людишек у него в юрте было?

Переводчик задал вопрос, и туземец начал называть имена. Атаман слушал и загибал пальцы. Закончив счёт, он вопросительно уставился на сотника:

— А Митяй что сказал?

— Вроде как четверо, — пожал плечами казак. — Надо других поспрошать.

Участников экспедиции за «языком» стали по одному вызывать в палатку и выяснять подробности расправы над жителями встреченной «юрты». Кирилл не сразу сообразил, что именно обеспокоило высокое начальство. Оказалось, что пленник назвал шестерых, а убили служилые только четверых — это не есть хорошо. Вывод же атаман сделал неожиданный:

— Спешить надо!

— Надо, однако, — согласились остальные начальники.

— Завтра и двинем, так?

— Так! Истинно — так!

— Вот и порешили, — кивнул главный и обратился к писарю: — Андрюха, ты что там накарябал? Проговори нам по-быстрому да сходи людям прочитай.

— Сей момент, Степан Никифорыч, сей момент! — засуетился писарь. — Значится, так: «Ска-ска по расспросу иноземского мужика Анкулата, что быть есть из улуса новитагова. Мужик сей взят был с боем великим государя нашего служилыми людьми»... Имена опосля пропишу. Раны аль увечья какие указывать?

— Чёрта им лысого, а не раны! — озлился атаман. — Двух нехристей упустили — весь улус теперь взбаламутят! Дальше читай!

— «...Тот мужик Анкулат на расспросе показал, что ясаку они с родом своим не платят, аманатов не дают и государевых милостей знать не желают. Людей же служилых всякий раз побивают, когда и до смерти, а живот их себе имают. Того пуще ходят они с улусом своим войной на государевых ясачных людишек. Людишкам тем ясаку платить не велят, а кого и побивают до смерти, детишек и жёнок в полон уводят. От бесчинств тех ясачный народец по реке...» Как река-то сия называется? Ладно, опосля впишу, «...по реке проживающий в великую скудость пришёл, кто к измене, а кто и к кочевью в края незнаемые склоняется... Расспрос сей писал сын казачий Андрюшка Иванов, толмачил же коймского острогу служилый человек Кирюшка Матвеев сын. К сему он руку приложил: с моих слов записано верно...»

— Хорошо излагает, мерзавец! — одобрительно кивнул атаман. — Приятно слушать.

— Да-а, — завистливо вздохнул сотник, — грамота — дар Божий. А как сказано: «С моих слов записано верно!» Сразу видно, что у самого воеводы в писарях ходил!

— Пока не проворовался, ха-ха! — поддержал тему пятидесятник. — Давай, Кирюха, прикладывай руку да ступай восвояси. К походу готовься — завтра поутру двинем!

— Приложить?! — с тихим изумлением переспросил Кирилл и шагнул к писарю. — Я приложу!

Приличного удара кулаком — по морде чернильной крысе — не получилось, поскольку аспирант напрочь забыл о своих вывихнутых плечевых суставах. Зато сам он огрёб по полной программе. Впрочем, запомнилась ему только первая вспышка боли — били саблей в ножнах по шее.

— Ну, будет! Будет вам! — рыкнул Шишаков. — Что бы вы так нехристей пластали! Сказано ж было: на голову он слабый!

— То-то что слабый, а Андрюхе, почитай, два зуба выбил!

— Тебе его зубов жалко? О другом думай!

— Это о чём же, атаман?

— О том... Видать, убогий этот, и вправду, по-ихнему понимает. А без толмача нам нельзя...

— Неужто другого не сыщем?!

— Сыщешь ты... Знаю я толмачей этих... Придуриваются только! А этот, кажись, без обмана. Только бы Петруцкий не прознал!

— Не прознает, — заверил сотник. — Люди кругом верные!

— Ох-хо-хо... — вздохнул главный начальник: чувствовалось, что последнему утверждению он не верит совершенно.

А Кирилл лежал на утоптанной земле и безуспешно пытался восстановить дыхание. Он лежал и думал, что вот его — человека глубоко мирного — эти отморозки довели до того, что он готов отдать жизнь, чтобы придушить хоть одного из них. Потом его вязали, куда-то волокли, потом развязывали... Краем уха он слышал отголоски казачьего схода:

— Любо! Сё нам любо!

Служилые, которым было поручено присматривать за Кириллом, в медицине ничего не понимали, но знали, как не дать человеку помереть до срока. Собравшись с силами, аспирант попытался спровоцировать убийство собственной бесценной личности: начал плеваться, хрипеть гнусные (как ему казалось) ругательства в лицо мучителей и всячески их оскорблять. Толку от этого не было никакого. Утро он встретил в деревянном корыте — большом и тяжёлом, — которое гнали вверх по течению три пары гребцов. Им приходилось нелегко, хотя ветер был почти попутным и слабо надувал парус, сшитый из лоскутов всевозможных тканей.

А потом был день абсурда. Кому-то понадобилось, чтобы Кирилл всё видел и запомнил. Его затащили на бугор на правом берегу реки и заставили смотреть на происходящее с расстояния чуть больше сотни метров. Пару лет назад, изучая документы соответствующей эпохи родного мира, Кирилл дорого бы дал, чтобы оказаться свидетелем подобного действа. Увы, теперь он стал не свидетелем, а участником. Точнее, соучастником.

На шестиметровом обрыве над рекой располагалось сооружение, которое русские называли «острожек». В центре помещалось довольно обширное полуподземное жилище, в котором летом, наверное, постоянно никто не жил. Рядом располагалось несколько шатров из шкур, явно представляющих собой временные помещения. Вся верхняя часть бугра была обнесена... Чем? Сразу и не подберёшь термин. В общем, некоей изгородью, в создании которой участвовал дёрн, срезанный большими кусками, брёвна плавника, принесённые с реки, камни, нарты, куски шкур и ремни, которыми всё это было увязано и переплетено. Надо полагать, что отряд таучинских лучников, подъехав зимой на беговых нартах, посмотрел бы на эту фортификацию, да и отправился бы искать более лёгкой добычи. Сейчас, однако, к крепости подступали не подвижные и лёгкие таучинские воины, жаждущие не столько поживы, сколько славы, а полуголодные злобные менгиты, не знающие местных правил воинской чести.

При всём при том баталия началась всё-таки с попытки переговоров. Навстречу казачьему десанту из острожка спустились трое стариков. «Им всё равно помирать, их не жалко, — подумал Кирилл. — Впрочем, скорее всего, они сами вызвались — это их долг и обязанность». Один из делегатов — в отороченной красивым мехом парке — начал что-то визгливо кричать и размахивать рукой, в которой он держал небольшой светлый предмет. Похоже, это был лист бумаги, скатанный в трубочку. Казаки, уже оказавшиеся на берегу, ответили смехом и матерной бранью. Они стали делать призывные жесты ещё остававшимся на воде соратникам: «Айда, ребята!»

Народ со стругов и лодок дружно повалил на берег, не считаясь с промоченной обувью, но высоко поднимая над головой ружья и пороховницы. В общей толкотне и шуме старики-переговорщики были, как бы между делом, зарублены палашами или саблями. Кирилл скрипел зубами от бессильного гнева и старался запечатлеть в памяти всё, что видит, не упуская деталей. Среди прочего он отметил, что один из нападающих (Кузьма?!) задержался у трупа первого старика и что-то сунул себе за пазуху.