Цена - Алибеков Жан - Страница 2

Обычно это длилось неделю, дней десять – и все, Венера приходила в норму. И тогда, в «нормальном» состоянии, она пыталась разобраться с этим бредом. Да, у нее был один аборт, но миллионы женщин делают аборты… Да-да, у нее был аборт на позднем сроке, но многие женщины делают аборты на позднем сроке… Да, это грех, но почему она так тяжело расплачивается за него? И это было как бег по кругу, одни и те же вопросы, на которые нет ответов.

Со временем ее претензии к кому-то, «кто наказывает за грех» ушли, и наступил момент, когда Венера поняла отчетливо, что ей нужен ребенок. Малыш, которого она будет любить бесконечно, безусловно, и который будет любить и обнимать ее маленькими ручками, чтобы показать свою любовь. Родить или усыновить – этот вопрос не давал ей покоя, она никак не могла принять решение, потому что ни с тем, ни с другим у нее проблем не было. Она могла сделать и так, и так… Но не могла остановиться на одном варианте. Сама не понимала почему, но знала одно: ребенок – это искупление.

Венера вышла из душа и услышала сигнал домофона – это пришла Марьям, ее помощница по хозяйству.

Марьям пришла расстроенная – она не успела поговорить с Тимуром, разволновалась из-за Яны, да еще и позвонили из больницы, куда в очередной раз положили Богданчика. Пришел ответ из Израиля – там могут сделать операцию, и даже внесли сыночка в очередь, но операция стоит сорок тысяч долларов. И Марьям просто обезумела от такой суммы, а еще больше оттого, что другого варианта нет и надо эти деньги найти. Поприветствовав Венеру, Марьям машинально отметила, что та как-то странно выглядит, нет, не то чтобы выглядит, но какая-то необычная сегодня: возбужденная, напряженная, и словно боится чего-то.

Марьям часто ловила эмоции других людей, чувствовала их состояние, и иногда ей даже хотелось что-то сделать для них – ну, по голове погладить или песню спеть, как будто от этого им легче будет. Впрочем, от этих желаний и позывов Марьям отмахивалась, и если бы ей кто-то сказал, что она «эмпат», да непросто, а «супер», то она бы не поняла, и уж точно не стала бы пытаться понять. Голова ее была забита другим: Богданчиком и Яной.

– Марья-я-ям, Маша-а-а, вы слышите меня? – Венера, улыбаясь, водила рукой перед глазами Марьям. – Вот список покупок, по дому ничего не делайте, вы же помните, у нас сегодня банкет, проконтролируйте, пожалуйста, кухню, а я буду после трех, у меня сегодня важная встреча.

– Да, конечно, Венера Булатовна, все будет в порядке, – машинально ответила Марьям, прикидывая: а не попросить ли денег на операцию Богданчика у Венеры? Женщина она добрая, понимающая. Но нет, сумма слишком велика, потом, может быть, частями…

Венера хлопнула дверью, Марьям вздрогнула и, когда лифт загудел, взяла себя в руки, пошла на кухню.

Марьям работала помощницей по хозяйству у Венеры уже десять лет, и столько же – поваром-кондитером в одном из ее ресторанов. Из оплаты за эти две работы складывался неплохой доход, но все-таки, до того как ее старший сын, Тимур, пошел на работу, жила Марьям трудно, считала каждую копейку. Помощи ждать ей было неоткуда. С матерью она особо не дружила, сразу после школы уехала в Алма-Ату, поступила в кулинарное училище, быстро выскочила замуж, нарожала детей и жила себе «как все»…

Муж, сначала понемногу, «по выходным», а потом все больше и чаще пил, Марьям по-плохому не трогал, но и по-хорошему тоже… А потом вообще исчез, как-то «слинял», оставив после себя троих детей, и никто о нем и не вспоминал. Будто и не было. С ролью мужчины в доме, еще при отце, успешно справлялся старший сын, Тимур. Марьям его в девятнадцать родила, сразу после училища. В шесть месяцев отдала в ясли, потом в сад, так что Тимур рано стал самостоятельным, и он точно знал, что будет делать и как будет жить.

Тимур был гордостью Марьям. За него она была спокойна.

А вот Яна ее сильно беспокоила. Дочь в детстве была славной девочкой, серьезной, ответственной, помощницей – Богданчик, родившись, сразу попал под ее опеку. Но в двенадцать лет ее словно подменили. Сначала она перестала разговаривать с матерью, только «да»-«нет», перестала интересоваться всякими девчачьими забавами, стала плохо спать и часто сидела, уставившись в стенку. Могла так часами сидеть, равнодушная, с пустыми глазами. Марьям как-то повела ее на консультацию, к неврологу, но доктор, такой же безразличный и с пустыми глазами, что-то пробурчал про «переходный возраст», прописал курс таблеток и «больше гулять».

С четырнадцати лет Яна стала регулярно сбегать из дома, но всегда находилась у кого-нибудь из подружек. Постепенно Марьям перестала этого стыдиться, сама уже обзванивала всех и узнавала, где и у кого ее дочь. Страшное началось, когда Янка, в день своего пятнадцатилетия не пришла домой, ее не было ни у одной из подружек, да и подружек у нее к тому времени не осталось практически, одна Алинка. Через день Марьям хотела уже обратиться в милицию и собралась обзванивать больницы и морги, но Яна вернулась, пришла домой.

Только вот вернулась домой совсем не Яна, не ее – пусть и странная, немного сумасшедшая, но все-таки понятная – дочь. В дом пришла совсем чужая, холодная, отрешенная девушка. Яна была очень бледная, и от нее странно пахло – как будто лекарствами, дымом и, как это ни удивительно, сыростью. Даже не сыростью, а затхлостью, как будто она провела много месяцев в погребе, под землей. А ведь ее не было всего двадцать восемь часов.

Она даже не взглянула на мать, но Марьям, со свойственной ей проницательностью, поняла, что окончательно и бесповоротно потеряла дочь. Что-то щелкнуло у нее внутри, лопнуло, растеклось-растаяло, и Марьям сразу постарела, отяжелела…

Я сидел в кабинете, смотрел на стрелки больших часов на стене и разрешал мыслям блуждать в голове бесцельно и свободно. Сегодня день не очень загружен, в час на прием записана женщина, потом должен быть еще один посетитель, а потом можно отключиться от всех дел и подумать о себе.

В последнее время я был очень напряжен, плохо спал, беспокойство ощущалось во всем – дома все ломалось и звучало: окна, двери, бытовая техника. Кошки как с ума сошли, грызли все, дрались, вопили, хотя март давно прошел… Сны, люди, голоса – иногда так все замешивалось, что я уже не понимал, в какой я реальности и где я… Нужно понять, почему это происходит? Откуда сигнал? Поднялось ли что-то из прошлого, вылез чей-то грех и начал закручивать трагедию, требуя крови и расплаты? Или будущее беспокоится, хочет исправить то, что можно исправить?

Ассистент предупредила, что женщина, которой назначено на час, пришла, я попросил проводить ее в комнату приема и сосредоточился. В кабинет решительно, но несколько напряженно, зашла очень красивая женщина. Та счастливица, кому от рождения дается и прекрасный цвет лица, и густые волосы, и формы, о которых можно не беспокоиться, поедая торты и пирожные. Этой повезло вдвойне: судя по одежде и аромату, и с деньгами у нее все в порядке, то есть свои великолепные формы она вполне может поддерживать с помощью передовых технологий.

Я, непонятно почему, испытал раздражение, даже агрессию к этой женщине. А потом удивление и интерес – все это в десятые доли секунды, пока дама располагалась в кресле напротив… «Бурное развитие эмоций, – подумал я. – С чего бы?» И тут, словно в ответ на мой вопрос, у меня невыносимо заныл живот, словно там появилась огромная черная дыра, в которую стали уходить все мои силы, весь я, вся моя жизнь… «Стоп! – заорал я про себя. – Я сказал, стоп!» И оглядел женщину очень внимательно.

Вот оно! У нее на животе, умело облепив его лапками, сидел серый мерзкий полупрозрачный карлик. Свою мордочку он прятал от меня, но все происходящее ему явно не нравилось. Он мелко дрожал и все теснее влипал в живот посетительницы.

– Вы убили ребенка?.. – полуутвердительно-полувопросительно произнес я, успокаиваясь. – Вы убили ребенка, и теперь вы страдаете и не понимаете почему. Почему вам так плохо. Вы здоровы, но иногда чувствуете себя больной и даже хотите умереть. И вам снятся плохие сны, и вы слышите голоса…