"Фантастика 2024-21". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Липарк Михаил - Страница 1004

Птица знала, что из тех, кто соглашался на испытание, в живых оставалась только треть, а из тех, кого откапывали и откачивали, едва не половина трогались умом.

Но Ветерок уже шагнул вперед, кивком головы подтверждая свое согласие.

Соль земли

В тяжелой чугунной голове разом звонят десятки тысяч колоколов, едкий, холодный пот противными липкими струйками стекает по груди, смешивается с кровью, язвя открытые раны, заливает лицо. И ничего нельзя с этим поделать, так как руки и ноги связаны прочными ремнями зенебочьей кожи. Кабы не эти ремни, разве болтался бы привязанный к перекрытию храма темных богов вверх ногами точно окорок, разве слушал бы десятки тысяч колоколов, изнутри разрывающих голову. Разве пытался бы вытянуть из тягучего, зябкого студня, по недоразумению называемого воздухом, пару молекул кислорода, зная, что любой вдох будет сопровождать режущая до одури боль в помятых ребрах, а колокола, которые, конечно, не колокола, а прилившая к голове кровь, будут звонить как на пасхальной седьмице.

— Долго еще? — сквозь колокольную завесу слышится голос княжича.

— Сейчас, сейчас! — ревет Ягодник.

Дюжинный искренне любит работу палача. Он связывает и без того перетянутые до костей руки пленника еще одним ремнем от вьючной упряжи и прикрепляет другой конец к седельной луке зенебока одного из наемников.

— Давай! — орет Ягодник.

Солдат понукает зенебока, тот трогается с места, и все существо пронизывает жестокая боль. В попытке кое-как сберечь выворачиваемые плечевые суставы, тело выгибается дугой. Но это мало помогает: натянутые до предела сухожилия ошалело шлют в мозг сигнал SOS. Колокола в голове превращаются в орду обезумевших от опьянения постоянно ускоряющимся темпом барабанщиков.

— Ну как? — нетерпеливо вопрошает Синеглаз. — Мы не можем ждать! Девчонка с кавучонком Обглодышем уйдут слишком далеко.

— Сейчас! — сопит Ягодник. — Наподдай-ка еще немного!

Ряд коротких, обжигающий ударов по обнаженной спине. Кажется, это плеть. Тело непроизвольно содрогается и слышится какой-то жесткий хруст в области правой руки, за ним новая вспышка боли. Единственное спасение — нырнуть в мутный омут беспамятства. Но сейчас это опасно. Слишком многие в таком состоянии выдавали государственные тайны и предавали друзей.

В прошлый раз было проще. Тогда они не спрашивали ничего, и все методы устрашения применялись лишь с целью сломить волю. Сейчас надо держаться сколько можно. Чем дольше они здесь провозятся, тем дальше Птица с мальчиком успеют уйти.

Чтобы еще больше их раззадорить, приходится собрать последние силы и, выругавшись как можно крепче, сплюнуть кровь Ягоднику на башмаки.

Ягодник в ответ разражается такой божбой, какой не слышали и темные духи, в честь которых возвели этот храм. Синеглаз покидает седло своего зенебока и подходит совсем близко. Вид у него сейчас странный. Зрачки глаз узкие, как у прищурившегося на солнце кота, ноздри трепещут, оскаленный зловещей усмешкой рот щерится удлиненными острыми клыками, волосы развеваются по ветру, точно львиная грива.

— Сейчас он заговорит! — по-змеиному или, скорее, по-кошачьи шипит княжич.

Он поднимает правую руку. Что за странное приспособление? Никаких крепежей не видно, но на каждом пальце правой руки княжича надето по острому, изогнутому кинжалу. Трехрогий великан! Это никакие не кинжалы! Это когти! Длинные, изогнутые, как у горного кота или табурлыка, да и кисть чересчур похожа на лапу хищного зверя!

Поиграв когтями возле лица, чтобы пощекотать нервы, Синеглаз проводит своим оружием вдоль груди, пленника, оставляя страшные кровавые борозды. Приходится прокусить насквозь губу, чтобы не закричать.

— Это я тебя только погладил, Ураган! — смеется княжич. — В следующий раз закогчу по-настоящему!

Он делает красивый кошачий замах, и мир погружается в страшный, сумеречный хаос….

— Ты когда-нибудь закончишь валять дурака или нет?

С обширной лысины следователя градом льется пот, дыхание едва не более тяжелое, чем у заключенного, костяшки пальцев сбиты.

— Я не понимаю, что вам от меня нужно.

Сил больше нет висеть на вывернутых руках, при каждом вдохе захлебываясь собственной кровью, и при этом еще пытаться что-то сказать. Ну почему вы считаете, что лицо человека — это боксерская груша, и что, если бить крепче, это поможет выбить согласие. Не на того напали. И так, благодаря этой злополучной публикации, они узнали слишком много. С другой стороны, даже тысяча ключей не помогут, если не знаешь, где находится дверь.

Потный следователь куда-то уходит, а его место занимает другой.

Он высок, строен, изящен и изысканно красив. От его новенького с иголочки мундира и пепельно-дымчатых волос, кажется, исходит мягкий, молочно-серебристый свет. Черты лица, несомненно, правильные, но их не запомнить и не разобрать. Кажется даже, что весь этот тщательно выстроенный облик, это что-то произвольное, текучее и непостоянное, как экзосферный протуберанец или комбинация струй фонтана. Такое ощущение, что для этого существа понятия материя и энергия давно стали тождественными.

Вместе с его приходом в душной, затхлой камере появляются прохлада, свежесть и покой, куда-то уходит боль, а отчаяние и безысходность сменяются надеждой.

«Вот ты какой! — проникает в сознание чужая, но, как ни странно почти доброжелательная мысль. — Совсем еще мальчишка, даже по вашим абсурдным меркам. Тогда понятно, почему мы тебя проглядели, не успели до твоей скороспелой статьи. Теперь уже ничего не поделать, тебе придется умереть, а нам навсегда утратить надежду обрести то, что твой отец две тысячи лет назад по нашей же просьбе укрыл от асуров. Обидно. Ты ведь подошел совсем близко. Вдруг что-нибудь получилось бы. А еще лучше и для тебя, и для нас, если бы ты оставил после себя в этом мире не научный труд, а хотя бы одно человеческое существо. Единственное, чем я могу тебе сейчас помочь — это сделать невидимым и для врагов, и для друзей. Забвение — это нелегкое испытание, но оно сохранит тебе жизнь до того времени, пока ты сквозь тернии предательства, наветов, откровенной враждебности, недоверия самых близких снова не вырвешься к свету. Впрочем, решать тебе. Немного найдется безумцев, алчущих награды, плодами которой воспользоваться никогда не удастся!»

Он подходит ближе и становится видно, что это не человек, а кугуар, тигр, горный кот Роу-Су или какой-то другой хищник из семейства кошачьих. Он кладет правую переднюю лапу на спину (какая же она у него горячая, градусов восемьдесят, не меньше) и выпускает когти. В воздухе пахнет паленым мясом, и мир погружается во тьму….

… — А-А-А-А!!!

Этот крик полон нечеловеческой боли и страдания. Да это, собственно, и не крик, а рычание раненого зверя, хотя издает его, несомненно, княжич Синеглаз. Его искаженное мукой тело, как тогда в травяном лесу, закручено винтом, волосы всклокочены, левая рука закрывает лицо, правая повисла как плеть.

— Все в седла! Немедленно выступаем! — сделав над собой усилие, распоряжается княжич, направляясь к своему зенебоку. Даже сквозь обморочную пелену видно, что его трясет (или это все-таки раскачивается веревка).

— А как же? — Ягодник недоуменно указывает на пленного, но, глянув на лицо княжича, испуганно замолкает и, спешно собрав свои жуткие инструменты, прыгает на спину зенебока, на бегу делая оградительные жесты.

Наемники следуют его примеру. На лицах застыл суеверный ужас. Зенебоки испуганно всхрапывают и поднимаются на дыбы, словно при приближении опасного хищника. Уже отъехав на достаточное расстояние, Синеглаз оборачивается. Лицо его ужасно. Собственно говоря, это даже не лицо, а звериная морда. Морда горного кота…

…Опять этот же сон. Он появляется всегда, когда тело выходит из-под контроля. Сломанная рука затекла и болит, кровоточащие раны горят и дергают, по спине дорожкой ледяных муравьев гуляет озноб. Ничего. Скоро все это так или иначе закончится. Хотелось бы, конечно, так, но сердце подсказывает, что на этот раз получится иначе. Во всяком случае, звонка спасительного колокола Глеб и Дол не дождутся. Лучше умереть, нежели доживать свои дни предателем или сумасшедшим.