Соблазн быть счастливым - Мароне Лоренцо - Страница 7

– Я взял тебе кое-что диетическое: безйодовую соль, рисовый майонез… – продолжает он, водружая одну на другую банки с консервированными томатами.

– Мне тут еды на год хватит… – замечаю я и молча продолжаю смотреть, как он заканчивает заниматься продуктами.

Наконец он поворачивается ко мне и восклицает:

– Я смотрю, ты хорошо выглядишь!

– Да и ты выглядишь неплохо, – с усилием отвечаю я, стараясь оторвать взгляд от его рубашки.

К счастью, время, которое он мог выделить, чтобы позаботиться о бедном-несчастном, оставшемся в одиночестве родителе, уже вышло.

– Ладно, я побежал. Созвонимся вечером или завтра! – бросает он и кладет мне руку на плечо.

Примерный отец в этот момент должен был бы притянуть сына к себе и крепко его обнять, а потом еще сказать, что он им гордится. Но помимо того, что подобные сцены можно увидеть разве что в американском кино, я слишком далек от того, чтобы быть примерным отцом, и поэтому я стою как истукан, пока он, повернувшись к выходу, не замечает вдруг на полке пачку сигарет. Выражение его лица меняется в ту же секунду.

– Зачем они тебе? – спрашивает он.

– Кто они? – Я прикидываюсь, что не понял, стараясь потянуть время и найти подходящее оправдание.

По правде говоря, после инфаркта при детях я больше не курил – как раз чтобы избежать выговора, который, я уверен, ждет меня прямо сейчас, если только я не подыщу достоверную причину.

– Это Марино принес, – говорю я первое, что приходит в голову, – чтобы он мог курить, когда поднимется меня навестить.

– Но ты разве не говорил, что он больше не выходит из дома?

– Да, на улицу он не выходит, но на один-то этаж он может подняться.

Кажется, будто он поверил этой бесстыдной лжи, но тем не менее он предпочитает уточнить:

– Давай только без глупостей, пап, я тебя прошу, ты же не ребенок.

– Ну что ты такое говоришь… – Я провожаю его до двери.

– Послушай, в субботу… – что-то хочет сказать Данте, но в этот момент из подошедшего лифта на площадку выходит Эмма, которая, по всей видимости, не очень рада встрече – она торопливо здоровается и тут же захлопывает за собой дверь к себе в квартиру.

– Какая красотка у тебя соседка! – восклицает вслед за этим мой сын, что приводит меня в некоторую растерянность. По сути, это первый раз, когда он отпускает замечание по поводу женщины в моем присутствии. На какой-то крошечный миг меня охватывают колебания в отношении сына, но потом мой взгляд снова падает на его коралловую рубашку, и я понимаю, что сомнений быть не может. И действительно, разве такой, как он, не может найти женщину привлекательной? А эта Эмма и вправду привлекательна.

– Хотя очень приветливой ее не назовешь.

Я корчу ему рожу, чтобы показать, что меня мало волнует приветливость моей соседки, и потом он прощается и заходит в лифт.

– Да, совсем забыл! – восклицаю я вдогонку.

Данте высовывается и вопросительно смотрит на меня.

– В следующий раз, когда тебе придет в голову обращаться со мной как со старым маразматиком, которому нужна нянька, я просто тебя не впущу!

Он хохочет и нажимает на кнопку первого этажа.

Когда смеется, Данте настоящий красавчик. К счастью, это случается частенько.

Из них двоих я всегда отдавал предпочтение Звеве, вот только сейчас я сам не смог бы объяснить почему.

Я нажимаю на кнопку звонка и слышу цоканье каблуков Эммы, приближающееся к двери. Потом дверной глазок закрывает тень, и я понимаю, что девушка разглядывает мое лицо. Тогда я улыбаюсь и заявляю:

– Здравствуйте, это Аннунциата, ваш сосед…

Она открывает мне дверь и вежливо улыбается. Хотя она хорошо воспитана, тем не менее видно, что моему приходу она совсем не рада. Может быть, она думает, что я из тех навязчивых стариков, которые вечно пристают ко всем подряд, нуждаясь во внимании, и я пытаюсь найти повод пообщаться с ней, чтобы затем воспользоваться ее расположением. Спокойно, дорогая, у меня нет ни малейшего желания заводить дружбу с тобой и с твоим мужем – меня бы тяготили ваши приглашения на ужин, ваша забота и ваши жалостливые взгляды. Мне просто нужно избавиться от этих продуктов, ничего больше; потом, как по мне, мы сможем вернуться к нашим обычным здрасте до свиданья.

Это то, что я бы хотел ей сказать. Вместо этого я объясняю:

– Мой сын нанес мне диетических и биологических продуктов, которые я не ем. Знаете, в мое время всех этих странных штук просто не было. – Я достаю из пакета упаковку соевых котлет. – Я всегда ел говяжьи котлеты, и все еще жив, – продолжаю я с улыбкой, – поэтому мне не хотелось бы именно сейчас начинать беспокоиться о моем здоровье. Я подумал, что вам они могли бы пригодиться…

На этот раз Эмма улыбается от души и берет пакет, который я ей протягиваю.

– Это очень любезно с вашей стороны, – произносит она чуть погодя.

– Я бы мог постучаться к Элеоноре, – добавляю я, показывая головой на закрытую дверь рядом, – но думаю, что она тоже не представляет себе, как готовить эту хренотень.

Эмма снова мне улыбается. Должен сказать, что у моего сына, несмотря ни на что, глаз – не промах, она и в самом деле удивительная девушка: у нее темные гладкие волосы, мягкой волной падающие на плечи, невысокая, но очень ладная фигурка, миндалевидные глаза и пухлый рот. И потом, у нее есть маленький недостаток, добавляющий ее красоте оригинальности: щель между передними зубами, придающая ей нотку агрессивности и чувственности. Если бы мне было вполовину меньше лет, чем сейчас, может быть, я бы и потратил чуток своего времени, чтобы приударить за ней.

– Так это был ваш сын? – спрашивает она.

– Да, – коротко отвечаю я и потом медлю, вглядываясь в ее лицо, чтобы понять, поняла ли она, хватило ли ей одного брошенного взгляда, чтобы увидеть, что Данте не такой, как все.

– У меня кастрюля на огне, – внезапно заявляет Эмма, отрывая меня от нелепых мыслей.

– Идите, идите, – спешу попрощаться я, сопровождая свои слова взмахом руки, бьющей по воздуху.

Мгновение спустя я снова один на площадке. Краем глаза я замечаю какое-то движение в глазке на двери Элеоноры. Синьора Витальяно была поглощена одним из самых своих любимых занятий: подглядыванием.

– Чертовы старики, – бормочу я сам себе, возвращаясь к себе в квартиру, – вечно вы торчите как приклеенные у глазка и подглядываете за миром!

Мне нравится не относить себя к их числу. Так мне кажется, что я не такой, как они. И уж, конечно, гораздо лучше них.

Я родился мягким, а умру черствым

У меня такое ощущение, что на мою соседку Эмму ее парень поднимает руку. Или ее муж. Короче, тот кретин, с которым она живет.

Я старик, а для стариков во всем важен привычный порядок, они не любят перемен. Это потому, что они боятся, что все изменится к худшему, а не к лучшему: на протяжении лет этому учит нас наше тело. И поэтому, когда молодая пара поселилась здесь, я сморщил нос – я думал, что они нарушат мой покой, будут устраивать вечеринки, дни рождения, ужины и все такое прочее. В их возрасте любое событие является поводом отпраздновать, а день рождения еще представляется очередной целью, достижение которой немедленно забывается в стремлении к следующей. В их возрасте люди еще не понимают, что да, это, конечно, важно достигнуть цели, но нет никакой спешки – ты не должен ставить никакой рекорд. Гораздо лучше прийти к финишу не торопясь, медленным шагом, наслаждаясь окружающим пейзажем и сохраняя размеренный темп и ровное дыхание на протяжении всего пути, чтобы наконец закончить свое путешествие как можно позже. Потому что – не знаю, в курсе ли этого молодежь – но когда ты рвешь грудью финишную ленту, никто тебя не встречает с медалью, чтобы повесить ее тебе на шею.

И однако я ошибался – никаких праздников, ужинов с гостями, дней рождения. Эти двое в соседней квартире вели себя тихо как мышки; никогда не было ни криков, ни шума от слишком громко работающего телевизора, ни выставленного за дверь пакета с вонючим мусором. Просто пара невидимок, короче.