"Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ковалев Сергей Юрьевич - Страница 707

Богумил, так и не решившийся пересечь помеченную кровью границу мертвого лагеря, ехал параллельно Миронегу. Долетавший на плечах утреннего ветра смрад пугал коня болгарина, и животное всхрапывало, тряся головой из стороны в сторону в попытке стряхнуть удушливую попону мерзкого запаха.

Неожиданно конь остановился, и некрепко державшийся в седле Богумил едва не вылетел из седла.

– Матерь Божья! – выдохнул болгарин.

Чтобы не упасть, он вынужден был обхватить руками лошадиную шею. И с расстояния шага от себя Богумил увидел на земле лежавший спиной вверх труп.

Миронег находился рядом, когда крик еще не был поглощен воздухом.

– Что случилось?

– Вот…

Миронег проследил взглядом, куда показал болгарин, и спрыгнул на землю.

Болгарин готов был поклясться, что хранильник доволен находкой. Ждать иного от богомерзкого язычника, тем более колдуна, конечно, не стоило.

– Я слышал о таком, – Миронег словно решил наговориться на год вперед, – но уж никак не думал, что кто-то еще обладает такой силой и знаниями!

В словах его была не печаль по погибшим, как уместно христианину, но любопытство, смешанное с удивлением и… Неужели завистью?

Небрежно, словно лежавшее у его ног недавно не было обиталищем бессмертной души, Миронег взялся за плечи трупа и перевернул его навзничь. Богумил вздрогнул. Он так и не смог привыкнуть к виду мертвецов, хоть и не первый месяц странствовал по Великой Степи.

Но не было кровавых ран, выщербленных безжалостным ударом зубов, не было исполосованного вдоль и поперек горла.

Труп обернулся пустышкой, просто горой одежды, зачем-то аккуратно застегнутой и наподобие матрешки вложенной одна в другую, от исподнего до верхнего платья. А Миронег, отбросив тряпки в сторону, поднял с примятой травы темный камень, внимательно разглядывая его, словно искал надпись, объясняющую все.

– Скажи, паломник, – спросил Миронег, – силен ли твой Бог?

– Да, – помедлив, ответил болгарин. – Все мы – прах в руках Божьих.

– А есть ли у его служителей сила, достаточная для того, чтобы превратить всадника на коне в ком одежды, накрывший чистые, словно вылизанные, копыта?

Разжав ладонь, Миронег выронил темный камень, и тот, прокатившись немного, с ясным щелчком ударился о своего близнеца.

Кость ударилась о кость.

Копыто о копыто.

Дорога на Тмутаракань шла землями, где травяную шерсть степи запачкала вязкая грязь болот Меотиды. Места эти обезлюдели еще много веков назад, когда армады готов, а затем и полчища гуннов прошли через них, чтобы втоптать в прах и пепел величие Римской империи. Путеводными вехами волны кочевников оставляли за собой могильные курганы, и каменные идолы на их макушках слепыми глазами завистливо таращились вослед соплеменникам, ушедшим в поисках богатства и развлечений.

Ехали молча. Миронег, и без того измученный предчувствием скорой и страшной беды, старался задавить внутри себя рвущийся наружу ужас перед неминуемой встречей с человеком, скорее даже нелюдем, способным на волшебство такой разрушительной силы. В сравнении с ней изменение хода времени, так напугавшее болгарина и ковуя на берегу безымянной реки, было как прутик против булатного клинка.

Миронег знал, что в Тмутаракани он встретит неведомого колдуна. Он ощущал лютую злобу, раздиравшую тмутараканца. Чувствовал его желание раздавить хранильника, смять тело в выжатый бурдюк, из которого вытекают последние капли терпкого красного вина. Развеять по четырем ветрам и восьми поветриям призрачные ошметки души…

И Миронег знал, что засевший в Тмутаракани противник сильнее его. Единственным способом уцелеть было немедленно повернуть поводья, вернуться на Русь. Или к Кончаку, который давно звал к себе умелого и надежного лекаря.

Тогда перестанет являться в вещих снах, так похожих на явь, давно умерший князь Черный со своим полусгнившим войском, пророча беды в скором грядущем.

И Хозяйка, супруга бога и сама богиня, не будет больше метаться от неуместной для высшего существа похоти до ненависти к смертному, осмелившемуся перечить своей госпоже.

Миронег вспомнил, как много лет назад услышал слова, сказанные князем Игорем Святославичем: «Говорят, что есть люди, способные предпочесть холопство славной смерти свободного человека». Миронег был лекарем, был, хотя и старался не вспоминать об этом без нужды, хранильником, мастером оберегов и защитных заклятий, и не был воином.

Тем не менее Миронег не хотел становиться холопом. Не важно, чьим именно – бога, князя, собственной трусости или жажды жизни любой ценой – не важно!

Поэтому Миронег, сопровождаемый неуклюже трясущимся в седле болгарином, продолжал ехать на юг, в сторону уже не столь далекой Тмутаракани. А из притороченной к седлу кожаной дорожной сумы хранильник расслышал однажды звонкий девичий голос:

– Глупец!

Человеческий череп, уменьшенный до размеров женского кулачка, подарок, навязанный Миронегу Хозяйкой-Фрейей, продолжал исправно передавать слова богини, предназначенные хранильнику.

Тмутаракань стала видна неожиданно.

Мелкий холодный дождь, за несколько часов промочивший насквозь путников, незаметно утих. Резкие порывы ветра разогнали серые тучи, и тусклое солнце осторожно оперлось лучами на грязно-белые стены городского детинца, воткнувшегося известняковым кольцом в берега небольшого острова, лепешкой коровьего навоза возвышавшегося неподалеку от берега.

– Приехали, – сказал, зябко поеживаясь на холодном ветру, Миронег. – В детинец на острове нам хода нет, да и делать там нечего. Там засел ромейский друнгарий со своими стратиотами, и мне рассказывали, что гостей они предпочитают потчевать железом.

– Друнгарий со стратиотами? – удивился болгарин. – Что здесь делает ромейское войско?

– Хранит покой горожан, – без тени улыбки ответил Миронег. – Тебе же, паломник, стоит поглядеть не на остров, а на материк. Вон, видишь, над посадом поднялись шлемы дома Христа?

– Вижу храм Господа моего! – воскликнул Богумил и осенил себя крестным знамением.

– Хорошо. Значит, не заблудишься… Прощай, чужеземец!

Миронег склонил голову и тронул поводья.

– Так вот просто и расстанемся? – растерялся болгарин. Не то чтобы он привык к нелюдимому русичу, но все же…

Так не принято.

– Именно! Расставаться лучше по-простому, без надрыва и ненужных слов. Как встретились – так и разойдемся. Чтобы никогда больше не встречаться… Так ведь?

– Так, русич. Что ж – прощай!

Дальше Богумил поехал один, ощущая спиной задумчивый взгляд хранильника, придержавшего своего коня.

Все было правильно, но болгарин чувствовал себя брошенным в подворотне щенком.

Тмутаракань.

Таматарха восточных народов, искаженная в русском произношении почти до неузнаваемости.

Город, расколотый на две части. Крепость на небольшом острове, прочно запирающем проход в бухту порта, и торгово-ремесленный посад – тесные, прихотливо изгибающиеся грязные улочки, скалящиеся на прохожих гнилыми зубами покосившихся старых заборов.

Люди в городе. Постоянные жители, которых так мало в сравнении с приезжими, шумным войском купцов и искателей нечестного, но скорого богатства.

Миронег спешился еще при въезде в город и теперь шел к торговой площади, дивясь увиденному.

Все люди в городе казались родственниками. Нет, не потому, что лицом походили друг на друга. Просто встречавшиеся Миронегу ромеи и половцы, русичи и потомки готов и хазар, смуглые каждый по-своему венецианцы и арабы, толкавшиеся на улочках, торговавшиеся у ярких лотков с товарами со всего света, поплевывавшие с умытых водой пирсов в пенящиеся барашки набегающих на берег волн, делали все это как-то… странно.

Говорят, что в Царьграде по бокам трона басилевса лежат львы, сделанные меканикусом, превзошедшим мыслимое человеческое знание. При приближении к трону посольства или – упаси Господи! – злоумышленников львы приподнимаются с каменных лож и грозно ревут. По первому разу это производит сильное впечатление не только на северных варваров, но и на гостей с кичащегося своими знаниями исламского Востока. На второй же – разумному человеку уже не страшно. Механический лев поднимается и рычит каждый раз одинаково, страху же каждый раз нужна иная купель.