"Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ковалев Сергей Юрьевич - Страница 650

С отвращением отбросив прочь зеленую паполому, Святослав, как был, в одной только тонкой невышитой рубахе, слез со стола. При этом с удовлетворением отметил, как послушно тело, словно и не давил груз прожитых шестидесяти пяти лет.

Невольно он оглянулся через плечо, на место, где лежал обряженный в последний путь. Странно, но там оказалось еще одно тело. Тело старика с холеной седой бородой; запрокинутое заострившееся лицо, отливающее подкожной синевой, это был именно труп, но не спящий человек.

Лицо умершего напоминало Святославу что-то близкое, только, возможно, забытое.

Свое лицо, как он мог его видеть в медном полированном зеркале либо в отражении на воде.

Святослав со страхом и недоумением глядел на самого себя, с закрытыми навечно глазами и залитыми воском ноздрями. Расчесанные волосы покорно лежали на беленой ткани, тусклые и мертвые, как сам хозяин. Изумрудная паполома бережно прикрывала застывшее тело.

В горницу тихо вошли бояре и дружинники, и князь застеснялся своей неприбранности, этой жалкой рубахи из бедной холстины. Однако приближенные словно не замечали своего господина, все свое внимание сосредоточив на теле, лежавшем на тисовом столе. Один из бояр – Святослав подумал еще, что никак не может вспомнить его имени, – заботливо поправил паполому, накрыв мертвое лицо.

Молодые дружинники-гридни, заметно нервничавшие под боярскими взглядами, боевыми топорами стали рубить стену у по-прежнему закрытых ставен, не обращая внимания на отлетавшие прямо в лицо острые щепки. Вскоре часть стены со скрежетом подалась, тяжко осев наружу. Сверху посыпался потревоженный мох, проложенный для теплоты между бревен.

Шестеро бояр приподняли столешницу с телом и понесли ее к образовавшемуся пролому. Святослав Всеволодич недоуменно смотрел на свежие спилы ножек стола. Как же он не опрокинулся, слезая со столешницы, оказавшейся без опоры?

Что-то упало с крыши, затянув с собой новый поток земли и мха.

– Дурная примета, – произнес незнакомый голос над ухом князя. – Падение кнеса предвещает зловещее…

– Что? – спросил Святослав, обернувшись.

За спиной киевского князя никого не было.

Но и вопрос был не нужен. Святослав и без того знал, что драконья голова на крыше дома, прозванная на Руси кнесом, звалась в народе коньком. Иногда же – князем.

Падение князя… Действительно, дурная примета!

Сон так и не принес успокоения и отдыха. Князь Святослав Киевский пробудился рано утром, когда в небольшом доме корачевского воеводы еще все спали. За дверью раздавался ровный и мощный храп боярина Кочкаря. Ему вторило с улицы сонное поскуливание сторожевых псов.

Осторожное позванивание церковного колокола призвало прихожан к заутрене, хотя ясно было, что придут немногие. Для русского воина, в отличие, скажем, от византийского или западноевропейского, меч еще оставался в XII веке важнее креста.

Святослав сбросил в ноги тяжелую медвежью шубу и поднялся с лавки.

Господи, наконец-то шуба и лавка! Морок закончился, и явь вернула свою власть над чувствами князя. Святослав в приподнятом настроении пнул босой ногой дверь из горницы. За ней, на небольшой скамье, приставленной к стене, спал Кочкарь, вытянув ноги в грязных сапогах поперек дороги.

Почувствовав движение, боярин одним рывком направил туда острие меча, чудесным образом проросшего в правой ладони, и только потом приоткрыл мутные со сна глаза.

– Здрав будь, князь, – прохрипел Кочкарь, сглотнул слюну и уже нормальным голосом продолжил: – Как спалось?

– Плохо, – ответил Святослав. – Смутный сон видел… Как думаешь, боярин, кто растолковать способен?

– Есть такой человек, – без раздумья откликнулся Кочкарь, проснувшийся настолько, что догадался наконец убрать меч в ножны. – Сейчас разбудим.

Твердым шагом боярин спустился по лестнице вниз. Там что-то грохнуло металлом, раздалась приглушенная ругань, и ступени лестницы заскрипели вновь, теперь только под тяжестью не одного, а двух тел.

Вперед себя Кочкарь пропустил мужчину средних лет, высокого и худого. Полный боевой доспех выдавал, что человек провел ночь в стороже. Подтверждало это и лицо, отекшее и помятое там, где не заросло густой бородой.

– Мечник Авдей, – заметил Кочкарь, – толкует сны не хуже Иосифа Прекрасного.

– С такими же последствиями для страны? – поинтересовался Святослав, припомнив, что библейскому фараону Иосиф напророчил семь голодных лет.

– Избави Бог, – ответил за мечника боярин, подталкивая оробевшего Авдея ближе к князю.

Святослав постарался как можно подробнее рассказать толкователю свои видения – как выглядело помещение, в котором он находился, внешность колдуна, особенности погребальной церемонии, такой необычной для христианина. Не забыл он упомянуть и о своем ощущении реальности происходившего, от которого не мог отделаться до сих пор.

Авдей только покачивал головой, слушая княжескую историю.

– Дурное вижу, – сказал он наконец. – К горю большому готовься, князь, к горю, предательству и даже к смерти… Чужой смерти, – поправился мечник, отшатнувшись от угрожающе сдвинутых бровей Кочкаря, – но близкого по крови человека… Слетят два сокола испить шеломом Дону, со златого престола поискать град Тмутаракань… И померкнут два солнца, и посекут соколов поганые сабли…

Авдей закатил глаза, и бельма, иссеченные кровеносными сосудами, бездумно уставились на князя. Пена зеленоватого гнойного цвета показалась в уголках его рта, прокладывая влажные дорожки к подбородку. Руки со сведенными вместе пальцами подрагивали, словно в судорогах.

– И спустится позор на славу, – не говорил уже, а кричал Авдей, подобный ветхозаветным пророкам, – и ударит насилие на свободу!..

Кочкарь взял толкователя за шиворот и сильно встряхнул, дабы привести в чувство.

Это подействовало. Мечник осмысленно поглядел на державшего его боярина, затем, с явным опасением, на князя. Раз с опасением, точно пришел в себя, подумал Кочкарь.

– Что за позор и насилие? – спросил он.

– Не знаю, – растерянно сказал Авдей. – Такое со мной впервые…

И здесь – лицо Авдея отекло, словно свеча, оставленная на ночь. Радужная оболочка глаз потемнела, неестественно расширились зрачки, челюсть отвисла, зримо удлиняя форму черепа. Поменялся и голос, став глухим и одновременно скрежещущим, как жернова внутри мельницы.

– Долг за тобой, князь! И за него ответишь. А не сам – родственники расплатятся! До седьмого колена платить будут!

Святослав Всеволодич узнал наконец голос. Голос арабского колдуна, безумного Абдула Аль-Хазреда.

С мерзким хрустом распахнулся рот мечника Авдея, раздирая лицевые мышцы, и голова запрокинулась назад, подобно крышке кувшина. Из широкого сине-красного отверстия, открывшегося князю и боярину, со всхлипом показалось нечто темное с булатным отливом.

Мертвый Авдей рухнул на пол, но прежде из его горла вырвался большой черный ворон. Он сделал круг под потолочными балками и, разбив свинцовый переплет слюдяного окна, полетел к югу.

Туда, где во многих днях конного пути, затаился в болотных испарениях город Тмутаракань.

Тмутараканский священник Чурила молился в те дни чаще, чем обычно. Город менялся на глазах, и перемены эти были в плохую сторону.

Не прерываясь на ночь, только зажигая многочисленные факелы и светильники, жители Тмутаракани торопливо возводили каменную стену вокруг древнего святилища. В поисках редкого в Меотийских болотах твердого камня уже разломали местную синагогу, забив кольями возмутившегося раввина. В хазарских кварталах жители спешно создавали отряды самообороны для защиты от беспричинных погромов.

Чурила понимал, что настает очередь Михайловской церкви, где он служил дьяконом. Каменной постройки ближе к древнему святилищу не было, а безумие, проникшее в души многих тмутараканцев, задавило страх перед святотатством.

Чурила молился Богу, надеясь только на его поддержку, ибо силы человеческие были здесь недостаточны.