Северный лес - Мэйсон Дэниэл - Страница 13

Но Мэри, знавшая силу желаний Элис, быть может, даже лучше ее самой, не шла на поводу у ее фантазий. Нет, погремушка на распродаже у Лема не кажется ей прелестной, а вешать на ребенка такой бант – сущее расточительство. В том же уголке сердца, где Элис хранила список детских имен, у Мэри был список иного рода – с примерами и примечаниями, – список местных мужчин, которые напивались и колотили своих жен.

Еще Мэри любила невзначай упоминать о матерях, умерших родами, а вскоре после танцев в амбаре, когда их корова отелилась, она взглянула на мокрое, блеющее создание и сказала: “У женщин все не так просто”. И без конца приводила примеры. Ребенок Хэтти Мартин застрял поперек утробы и умер. Как и сама Хэтти. Из нее торчала только ручонка, добавила Мэри, машущая, словно матрос, упавший за борт. А у Сепфоры Патни, запятнавшей свое имя в кладовой…

– Я помню! – сказала Элис.

– Нет, не помнишь, – ответила Мэри. – Иначе перестала бы этого желать.

Годы шли, и сестры старели.

И все же Элис порой мечтала о другой жизни, где все сложилось иначе. Она в одиночку ходила в лес, но больше не прижималась ко мху. Когда высоко в ветвях дятел выстукивал свои дроби и парадидлы, она представляла, что это призрак Артура Бартона играет в ее честь. Их с Мэри имена, вырезанные на буке у ручья, расползлись и почернели. Сад давал богатые урожаи. В тридцать девять лет они начали экспериментировать со скрещиванием, и десять лет спустя, попробовав крапчатые плоды с розовой мякотью, выросшие над отцовской могилой, решили их разводить.

Это событие они отметили в оукфилдской таверне. За соседним столом сидела семья, и отец то и дело поглядывал на них, а потом подался вперед и спросил, не Осгуды ли они – “те, что с яблоками”. “Они самые”, – гордо ответила Мэри, а Элис вспомнила, как много лет назад Артур Бартон спросил о том же. Когда подали десерт, Мэри, загадочно исчезнувшая днем, как только они пришли в город, подарила ей два одинаковых силуэта, нарисованные лицом к лицу, для которых позировала одна.

Время оставляло все более заметный отпечаток на их телах. По вечерам после тяжких трудов у них болели суставы, а Мэри в пятьдесят лет упала с дерева, сломала бедро и с тех пор хромала. Прочитав, что табак помогает от ревматизма, сестры обзавелись курительными трубками. Зимой, когда кожа становилась сухой и трескалась, они втирали друг другу в пятки мазь из шерстяного жира и воска, а поскольку чулки в доме они не носили, сходясь во мнении, что это лишь добавляет штопки, их босые ноги оставляли маслянистые отпечатки по обе стороны кровати, спускавшиеся на кухню. В гостиной они бывали, только когда сочиняли песни.

Если одна из них сердилась, она перекладывала подушку в другой конец кровати и спала головой в ногах – так гнев стал пахнуть овцами и пчелами. Но как бы сестры ни ссорились, врозь они не спали никогда.

Да и ссоры случались редко; они давно выучили очертания обид друг друга и прийти к согласию не надеялись. Элис поздно вставала, забывала лестницу в саду, чистила трубку пальцем, ходила с расстегнутым воротником, раздавала слишком много яблок на пробу, покупала баллады на базаре, когда можно писать свои, и позволяла оленям пастись в саду, чтобы ими любоваться.

А еще она по-прежнему куда-то забредала. Мэри, взявшей на себя починку одежды, потому что Элис слишком долго возилась и украшала все лентами и кружевами, хотелось порой пришить сестру к простыням и не выпускать из дома до утра.

Обиды Элис были не столь определенны и не так часто упоминались, ведь они были связаны с тем, что Мэри сломала ей жизнь. Иногда ее охватывало желание убежать. Это случалось по утрам, когда Мэри складывала поленья в две одинаковые башни, хотя запасов и так с лишком хватило бы на всю зиму. По вечерам, когда Мэри выводила пословицы, или штудировала аграрные календари, или точила старый топор, и без того острый. В тот день, когда выяснилось, что Мэри отклонила приглашение на свадьбу Рамболда в Канаде. Не говоря уже об истории с овцами.

История с овцами началась, когда сестрам исполнился пятьдесят один год и Мэри увидела в Корбери племенного испанского мериноса по кличке Кристобаль. Овцы в долине были и до него, большую часть земель уже превратили в пастбища. Сестры и сами держали овцу, когда им было чуть за тридцать, – сухоточную матку по кличке Сьюки, дававшую кислое молоко и в ужасе прятавшуюся во время течки. По сравнению с Кристобалем Сьюки на ощупь была как наждак, и Мэри с вожделением пробегала пальцами по образцам ткани в Парк-сквер. Беда была в том, что один ягненок стоил больше, чем сад приносил за год, – все из-за эмбарго на вывоз овец, наложенное испанской короной. Тем же вечером Мэри помолилась о плодовитости Кристобаля и падении испанских Бурбонов. И если Кристобаль мог делать не больше, чем позволяла природа, то Наполеон услышал ее молитвы и вторгся в Испанию.

Три года спустя в их горы прибыли первые мериносы, и на сей раз уже Элис усмиряла страсть Мэри. Во-первых, цены на шерсть слишком низкие. Во-вторых, овцы все равно слишком дорого стоят. И в-третьих, сад дает прекрасные урожаи и будет кормить их до самой смерти.

– Нам ничего не нужно, – сказала она, вспоминая приговор сестры в гончарной лавке и ежась от мстительного удовольствия.

Но Мэри не отступалась.

Не прошло и года, как первое возражение Элис сошло на нет – против Англии была объявлена война, и пошлина на английскую шерсть повысилась.

Второе возражение постепенно теряло силу благодаря природному вожделению мериноса.

Что касается третьего, однажды утром на исходе апреля, когда сестрам было пятьдесят девять, небо окрасилось в фиолетовые тона, а в следующие несколько дней солнце стало тусклым красным диском с темными пятнами. Внезапно похолодало. Ночью ударили заморозки, и цветы на яблонях повяли, шестого июня выпал снег и погубил клубнику, а вторые заморозки в августе повредили кукурузу в молочной спелости.

Впервые в жизни сестры боялись, что им придется голодать.

По всей долине творилось то же самое. Погибшие зерновые покрылись плесенью, фермеры стали забивать дойных коров. Цены на овес на базарах выросли впятеро. В Оукфилде повозки с лошадьми и воловьи упряжки, где теснились тепло укутанные дети, выдвигались по следам молвы в Огайо. Что ни день Мэри ворчала. Если бы у них были овцы, если бы Элис послушалась, если бы они не полагались на одни яблоки, все могло бы сложиться иначе. Когда по долине вновь прокатилась весна – на этот раз настоящая, – Элис сдалась.

Так сестры решили заняться овцеводством.

Но для этого требовалось пастбище, а маленького участка, который их отец расчистил для коровы и лошадей, было недостаточно.

Вместе они вновь прошлись по тропинкам, которыми ходили в детстве. По Лестнице великана, по глыбам Угрозы (медленнее, ведь им уже было не семь лет), а потом, не в силах устоять, искупались в реке, и их бледные руки и ноги казались желтыми в янтарной воде. Затем они продолжили путь – через Лондонский пожар к скалистому уступу. Но все эти земли имели слишком крутой уклон, и расчистить их было бы трудно, поэтому сестры стали спускаться через Мерлинов лес.

– Ну что? – сказала Мэри.

– Ты о чем? – спросила Элис. И тут же поняла, что сестра водила ее по горе не в поисках пригодного места для пастбища, а чтобы доказать ей, что им придется вырубить Броселианд.

Неужели Мэри знала о ее тайных походах в лес, о ложе из мха, где она представляла своих призрачных возлюбленных? Так вот чего хотела сестра: уничтожить последнее прибежище ее души?

Нет, не может быть. Слишком сложно, слишком расчетливо. Им нужен луг, только и всего.

– Но… – начала она. И вспомнила старого Джо Уокера, и грудь ей пронзило странное чувство – быть может, так разбивается сердце?

– Ты согласилась, – сказала Мэри. – И я уже заплатила сто двадцать долларов за овец.

Элис ответила, что согласилась на овец, а не на убийство.