Удивительное похищение королевского бриллианта - Хан Вазим - Страница 5

Однако… дела, которые он расследовал теперь, не могли сравниться с теми, за которые он брался, руководя полицейским участком Сахар.

Вспомнить хотя бы последние месяцы. Чопра целыми днями следил за неверными мужьями и отбившимися от рук детьми. Он отыскивал потерянные завещания. Компании нанимали его выяснять прошлое подозрительных сотрудников. По заказу политических партий он выискивал скелеты в шкафу у кандидатов на выборах. К нему даже обращались встревоженные родители невест, желающие тайно проверить искренность намерений (и счета) претендентов в зятья.

Эта работа приносила стабильный доход.

Однако в отличие от сложных полицейских расследований такие дела не заставляли его сердце биться быстрее. Он не чувствовал, будто работает на какое-то высшее благо.

Чопра всегда верил в справедливость. Он знал, что иногда справедливость – понятие условное, особенно в Индии, где деньги и власть нередко влияли на правосудие. Но от этого он не переставал верить, что во вселенских гроссбухах все сходится только тогда, когда добро побеждает зло.

Он заерзал в ротанговом кресле, пытаясь усесться поудобнее. Правое бедро болело после того, как он рухнул на пол в музее принца Уэльского.

– Ну же, Ганеша, не обижайся, – сказал он слоненку. – Я не мог взять тебя с собой. Тебя бы все равно на выставку не пустили.

Ганеша шумно втянул воздух и еще больше съежился.

Чопра вздохнул. Ладно еще жена с непростым характером, но и такой же годовалый слон в придачу – это уж слишком. Тут даже святой мог бы потерять терпение.

Он решил, что лучше оставить Ганешу в покое, пока тот не перестанет злиться.

Чопра достал стопку бумаг из кожаной папки, которую захватил с собой во дворик, вытащил из кармана изогнутую трубку-калабаш и сунул ее в уголок рта.

Чопра не курил. Трубку-калабаш он держал для вида, так как с нею начинал яснее мыслить. Он был большим поклонником Шерлока Холмса, особенно в исполнении британского актера Бэзила Рэтбоуна в 1940-х, потому с трубкой он ощущал себя этим великим детективом.

Он водрузил на нос очки и принялся читать.

Скоро он с головой погрузился в работу. Не отрываясь от бумаг, он прихлопнул жужжащего над ухом комара. Из кухни ресторана доносились звуки и запахи: щекочущий нос аромат жарящегося лука и чеснока, пряный дух бесчисленных экзотических специй, шкворчание и шипение гигантских медных сковородок шеф-повара Лакнауваллы, урчание глиняного тандыра.

Чопра чихнул, учуяв легкий аромат имбиря, на который у него была сильная аллергия.

Кухонное благоухание смешивалось с едва ощутимым душком слоновьего навоза с задворков участка. Его почти полностью заглушали ароматы спелых плодов манго и цветущей жакаранды, проникающие с соседнего участка компании грузоперевозок «Сахар Интернэшнл». Неподалеку по радио крутили ра́гу из старого болливудского фильма, и ветер доносил обрывки мелодии.

Через какое-то время Чопра заметил, что Ганеша повернулся к нему и разглядывает его за работой. Он покосился на юного подопечного поверх очков.

– Сегодня произошло нечто небывалое. Ограбили музей. Украли «Кохинур». Помяни мое слово, будет ужасный скандал!

Ганеша, стоит отдать ему должное, внимательно его выслушал. Чопра протянул руку и погладил его по шишковатому лбу.

Когда Ганеша приехал к ним, он был совсем тощим от недоедания, Чопра впервые видел такого немощного слона. В записке дядя Банси ни словом не обмолвился о том, где Ганеша родился или почему его отправили Чопре в Мумбаи.

Он долго завоевывал доверие слоненка.

Чопра не был сентиментальной натурой, но, бесспорно, связь, возникшая между ним и слоненком, значила для него не меньше, чем отношения с людьми. Ганеша в каком-то смысле стал для них с Поппи тем самым ребенком, которого они не смогли завести. Поппи, несомненно, относилась к нему как к члену семьи: пылинки сдувала и баловала лакомствами, бесконечно поставляя ему шоколадные батончики «Кэдбери Дейри Милк», от которых Ганеша был без ума.

В слоненке было нечто такое, что всех очаровывало. Его, конечно, обожали друзья Чопры и сотрудники ресторана – все, за явным исключением желчной матери Поппи.

Он вернулся к бумагам. Они включали рукописные заметки о разнообразных делах, над которыми он теперь работал, как главный и единственный детектив агентства «Малыш Ганеша». Все они казались такими скучными по сравнению с кражей «Кохинура». Вот это настоящее дело! Он внезапно ощутил зависть к тому полицейскому, которому достанется это расследование. Не только зависть, но и сочувствие. Весь мир будет следить за каждым шагом этого бедняги.

Задняя дверь дома, ведущая на кухню, распахнулась, москитная сетка с треском ударилась о побеленную дощатую стену.

Во дворике, залитом лунным светом, появился юный Ирфан.

Мальчик секунду постоял на скрипучей веранде под выступающим навесом. Заунывный хор лягушек-быков голосил под верандой. Мальчик опустился на колени и зажег спираль от комаров, ее едкий запах присоединился к многообразию ароматов дворика. Затем он поднялся и побежал по вытоптанной траве, в руке его забренчало стальное ведро.

Ганеша неуклюже поднялся на ноги, и Чопра обернулся к нему. От взгляда Чопры не ускользнуло, как внезапно заискрились глаза слоненка.

Ганеша протрубил во всю мощь, приветствуя Ирфана.

Ирфан поставил ведро, потрепал слоненка по макушке и пощекотал за ушами. Мальчик сиял. Ганеша обвил хоботом его ногу и попытался оторвать того от земли. Ирфан расхохотался.

Глядя на то, как эта парочка дурачится, Чопра ощутил прилив счастья. Ганеша и Ирфан крепко подружились, и он знал, что это шло на пользу им обоим.

Он вспомнил, как Ирфан впервые зашел к нему в кабинет. Это было шесть месяцев назад, спустя всего неделю после открытия ресторана.

Чопра утопал в бумагах. Кто бы мог подумать, что в бизнесе нужно так тщательно вести документацию – по крайней мере, в честном бизнесе? Чопра поднял глаза и увидел мальчика, явно беспризорника, который разглядывал его из-за стола. Ирфан ничем не отличался от миллиона других уличных детей Мумбаи. Из одежды на нем были лишь драная майка и поношенные шорты; темные волосы, прядями выгоревшие от постоянного пребывания на солнце, сбились в нечесаный клубок; на запястьях болтались цветные веревочки – самодельные браслеты-амулеты; карие глаза с бельмами и слабое тело свидетельствовали о том, что он много лет недоедал. Но еще в мальчике чувствовалась некая сила духа – так пристально он смотрел и уверенно держался.

Чопра достал из кармана монетку в одну рупию и протянул ее пареньку.

– Я тут не ради милостыни, сэр.

Чопра удивился.

– Зачем же ты пришел?

– Я хочу стать официантом.

Чопра улыбнулся.

– Для официанта ты слишком молод.

– Со скольки лет можно работать официантом?

Чопра открыл было рот, но сообразил, что на этот вопрос нет ответа.

– Ну а сколько тебе?

Мальчик пожал плечами.

– Не знаю. Но достаточно, чтобы быть официантом.

Чопра снова улыбнулся, еле заметно.

– Где ты живешь?

Мальчик опять пожал плечами.

– Да везде. И нигде. Мумбаи – вот мой дом.

И тут Чопра понял, что этот паренек – один из безликой безымянной толпы тех, кто живет на переполненных улицах Мумбаи: под эстакадами, громыхающими от машин, в мрачных проулках, воняющих человеческими испражнениями, в хибарах, кое-как сложенных из мусора, в жерле заброшенных бетонных труб для канализации.

– Где твои родители?

– У меня их нет.

– Кто же за тобой присматривает?

Мальчик ткнул себя в грудь.

– Я сам за собой присматриваю, – потом он указал на потолок, – и Он еще.

Чопру поразило, что тот совсем не унывает.

– Как тебя зовут?

– Ирфан, сэр.

Чопра внимательнее вгляделся в его истощенную фигуру. Он заметил на мальчишеских руках синяки, похожие на следы от ударов бамбуковой латхи[3], а на плечах – мрачное созвездие шрамов от сигаретных ожогов. Он заметил искривленность левой руки – врожденный дефект.