Чем звезды обязаны ночи - Юон Анн-Гаэль - Страница 10

Она будет описывать мне эту встречу до конца своих дней. Чернокожий великан вежливо поздоровался, после чего протянул ей позолоченную шкатулку, украшенную камнями, и удалился. Его мягкий взгляд ее загипнотизировал. «Он словно читал мои мысли!» – твердила она.

От нашего старого домика в баскском стиле, где не было даже электричества, с оглушительным шумом рванул сверкающий автомобиль и исчез в облаке пыли.

Мать позвала нас с братом.

– Держи, это тебе, – пролепетала она и рухнула на стул.

Я уставился на шкатулку. Кто мог прислать мне нечто подобное? Я не стал долго раздумывать и под изумленными взглядами брата и матери поспешил уединиться в своей комнате.

Изящная вещица отпиралась крошечным ключиком. Внутри на бархатной обивке лежал мой блокнот.

Я улыбнулся. Понюхал коробочку, как собака, ищущая хозяина. На первой странице летящим почерком с завитушками, напомнившими мне изгибы ее тела, красовалась надпись:

10

Мы с Наной входим с чемоданами в дом с синими ставнями. Роза тепло встречает нас и показывает наши две маленькие смежные комнатки в мансарде, уютные, с чудесным видом на большой парк.

– Добро пожаловать домой, – произносит она и взбивает подушку, придавая ей нужную форму.

Потом с плохо скрываемым волнением добавляет:

– Это была твоя комната, тогда… До того, как ты уехала.

Сидящая на ее плече обезьянка-капуцин не упускает ни слова из нашего разговора. Он вспрыгивает на стол, задев длинным хвостом баночку из-под варенья, наполненную цветными карандашами. Под ней книжка с картинками словно из прошлого века.

– Свинг обожает новые лица, – веселится Роза.

Это зверек весом от силы пару килограммов в черно-белой шубке, напоминающей монашеское одеяние с капюшоном. Глазки – две черные бусинки, розовая мордочка. И черный галстук-бабочка, придающий ему вид прилежного ученика. Наклонив голову набок, Свинг разглядывает меня. Мне немного не по себе.

Вчера я поговорила с Наной. Поделилась с ней своими сомнениями и страхами. Я-то остаюсь, но ее все равно ждет билет на поезд до Парижа. Меня потряхивало, мой голос дрожал, а жизнь, казалось, висела на волоске. Новости были хуже некуда. Мэтр Муано породил во мне сомнения. Нана выслушала меня, не шелохнувшись, ее глаза словно два безмятежных озера. Потом она взяла билет и аккуратно опустила его в мусорную корзину. «Нана, прошу, не переживай за меня…» Она накрыла мою ладонь своей.

Наутро мы уже у Розы.

– Я пойду, а ты отдохни, – говорит старая дама и водружает капуцина обратно себе на плечо.

У двери она оборачивается.

– Лиз… – Пауза.

– Я рада, что ты снова здесь, – выдыхает она, опустив глаза.

Ее стыдливая сдержанность трогает меня не меньше, чем сами слова. Я начинаю привязываться к ней, хотя совершенно такого не предполагала.

– Спасибо, – говорю я, не в состоянии придумать, что еще сказать.

Роза замялась, будто ее что-то беспокоит. Потом она подмигивает мне и выходит из комнаты.

Когда я заново все обдумываю, то задаюсь вопросом, не из-за нее ли я в конечном счете осталась. Каждый проведенный рядом с ней день укреплял установившуюся между нами невидимую связь. Отголоски прежних чувств, нечто глубокое и нерушимое. И это удивительно. В моих воспоминаниях нет и тени ее присутствия, и в то же время… Сохраняют ли дети глубоко внутри образы тех, кого они любили, а потом забыли?

Я кладу сумку на кровать. На стене рядом с письменным столом висит календарь. Над ним фотография окруженного овцами пастуха в черном берете, с резкими чертами лица. Я разглядываю изображение и, сама не знаю почему, чувствую умиротворение. Пролистываю календарь один лист за другим. И обвожу дату торжественного ужина в честь открытия ресторана.

Двенадцать недель. Чтобы вновь встать на ноги. И переписать историю. Я полна решимости.

11

Семь утра. Я паркуюсь перед рестораном. Денди выдал мне дубликат ключей. Вокруг все тихо. Я закатываю рукава и, зажав в зубах карандаш, распахиваю ставни. В воздухе взвивается пыль, сбегают потревоженные от мирного сна пауки. Я внимательно оглядываю гостиную, в которую, кажется, последние пару веков никто не заглядывал. Чугунная печь, два соломенных стула. В корзине нарубленные дрова. Чуть подальше старая швейная машинка и даже прялка. Комната большая, с высоким потолком и отличным освещением. Зимняя столовая.

Я чиркаю в своем блокноте: «Уборщица. “Эммаус”[3]. Мебель». Мозг работает на всю катушку. Мне потребуется помощь. И как можно скорее.

Кухню я пока не буду осматривать. Она не в приоритете. Прежде всего мне нужно разбудить ничтожество, спящее на втором этаже, и довести до его сведения, что отныне правила будут моими.

Я взбираюсь по старой деревянной лестнице, спотыкаясь о всякий хлам на ступеньках. «Поменять лампочку», – мысленно отмечаю я. Каждый мой шаг производит дьявольский грохот. Однако когда я стучу в дверь, по моим сведениям, единственного обитаемого помещения, ответа нет.

– Пейо?

Тишина. Интересно, что он скажет, когда я ворвусь в его комнату, уперев руки в боки и скрежеща зубами? Я заранее предвкушаю эффект.

Резким движением я распахиваю шторы. Ворчание. Он лежит совершенно одетый на простой и явно слишком узкой для его туши кровати.

– Это что еще за… – бормочет он, пытаясь сообразить, что за напасть на него свалилась.

Я морщу нос. Оглядываю комнату. Обстановка спартанская. Кровать, комод. Скомканный фартук на стуле. Бесформенные джинсы. Поношенные сандалии. Разбросанные повсюду книги и листки бумаги. Кажется, на самых верхних нацарапаны цитаты. Я наугад беру один из листков. «Жизнь вымощена упущенными возможностями»[4]. Откликом на это крайне вдохновляющее наблюдение служит грозящая вот-вот свалиться с заскорузлого томика бутылка. Пустая. В углу валяется расколотая рамка, внутри которой пожелтевший листок с…

– Пошла вон отсюда!

Я вздрагиваю.

– Жду вас через пять минут в…

– Пошла вон!

Я поклялась себе не терять хладнокровия.

– Нам нужно поговорить! – я уже ору.

Мимо.

– О чем? – громыхает он. – Я занимаюсь кухней. Что до остального, метла стоит под лестницей.

Дальше следует поток ругательств. Самых банальных, без капли остроумия. В конце концов он бесцеремонно выталкивает меня из комнаты.

Я уязвлена. Он желает поиграть со мной? Что ж, отлично. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Я не сумела управиться с Суазик. Результат: судебный процесс из-за домогательств, команда, которая поддается давлению журналистов, грязные статейки в газетах. Хваленое правосудие! Протянуть руку, чтобы ее укусили? Нет уж, благодарю! С этим покончено. Пора освободиться от мертвой ноши. И обезопаситься от нее.

Дыши.

Сидя на лестнице и держа в руках чашку какао, Роми улыбается с молочными усами под носом. «Мужичок попался крутой!» – бросает она, скорчив гримаску. Потом забирается на воображаемый велосипед и начинает жать на педали в пустоте, напевая песенку Боби Лапуанта.

Она изумительно похоже подражает певцу: ее плечи ритмично дергаются, язык сворачивается в трубочку, а лицо непроницаемое. Это наш секретный прием. Когда я грущу, она призывает на помощь старину Боби и начинает паясничать. Я невольно улыбаюсь.