Женщина в огне - Барр Лиза - Страница 11

Пол останавливает автомобиль, оборачивается и недоверчиво смотрит на шефа.

– Возможно, мне лучше подождать вас здесь.

Эллис не успевает ответить: в домике загорается свет, штора на окне отодвигается, и за стеклом показывается профиль внука.

– Я справлюсь, – неуверенно отвечает мистер Баум. Впрочем, он никогда не меняет своих решений. – Поезжай.

– Все-таки мне лучше остаться. А вдруг вы…

– Пол, уезжай, прошу тебя, – обрывает водителя Эллис и открывает дверь внедорожника.

Машина сдает задним ходом. Входная дверь домика распахивается. На пороге Адам – босой, во фланелевых штанах и с голым торсом. У его ног крутятся три собаки. За время разлуки тело внука стало более крепким. Давно не стриженные волосы торчат в разные стороны, а еще Адам отпустил бороду. Настоящий горец, по которому плачет бритва. Зато на щеках румянец, парень выглядит сильным и здоровым. Эллис вздыхает с облегчением и направляется к домику. Господи, как же он скучал по внуку!

– Дедушка? – Адам не верит своим глазам. – Что ты здесь делаешь? Тебя мама прислала?

– Никто не знает, что я в Монтане. Ни мама, ни бабушка. Мы так давно не виделись. Хорошо выглядишь. – Эллис вообще-то терпеть не может публичное проявление чувств и сторонится объятий, но сейчас прижимает молодого человека к груди. Мистер Баум чувствует целую палитру запахов: еще не чищенных зубов, мускуса, краски… Почему-то Адам занял особое место в его сердце. В детстве мальчик постоянно сидел где-нибудь в уголке и рисовал, пока остальные внуки Баума хулиганили или играли на детской площадке на заднем дворе их дома в Бедфорде. Адам же предпочитал одиночество – в точности как Эллис. Впрочем, позже, после окончания колледжа, ситуация радикально изменилась. Адам стал совершенно другим – звездой вечеринок, которого окружала стайка едва одетых девиц и покрытых татуировками и похожих на наркоторговцев парней. Внук вел беспорядочную жизнь, наполненную бесконечными выставками, вечеринками, тусовками, бессонными ночами и наркотиками, стараясь, чтобы родные не узнали, как он проводит время. Даже когда вся семья собиралась за одним столом, Адам и пяти минут не мог усидеть спокойно. Эллис был уверен, что причиной тому кокаин, и сильно переживал. Внук в один миг приобрел бешеную популярность в Челси, все искали его внимания. Адам потерял себя. Пристальное внимание и толпы поклонников поглотили его с головой.

Эллис делает жест рукой в сторону закрытой сеткой двери.

– Войти можно?

– Конечно.

Адам отходит в сторону, успокаивает возбужденных собак и приглашает деда в дом.

Эллис отряхивает ноги на коврике, проходит в комнату и застывает на месте. Снаружи дом выглядит как настоящая развалюха, зато внутри… Надо же, просто невероятно! Каждая стена представляет собой холст, наполненный жизнью и яркими цветами. Даже потолок покрыт энергичными мазками. Кругом чередуются текстуры и дерзкие оттенки: золото, насыщенно-винный, оранжевый, зеленый, лиловый, бирюзовый… Палитра счастливого человека. Эллис не спеша рассматривает рисунки. Здесь обнимаются влюбленные, а там компания друзей сидит в кафе. Веселящиеся в парке дети, обнаженные женщины на берегу моря, разнообразные пейзажи – горы, реки, леса, небо, разные растения… Зрелище ошеломляет, у Эллиса перехватывает дыхание. В отличие от знаменитой прежде техники Адама – жутковатого абстракционизма – эта комната светла и жизнерадостна. Впрочем, одно творение выбивается из общей картины. Эллис не может отвести глаз от дальней стены у входа в кухню. Он нерешительно подходит, чувствуя, что внук провожает его взглядом, останавливается и рассматривает изображение: пожилой человек в хорошо сидящем костюме. Копна густых седых волос, голова слегка склонена набок, задумчивый взгляд… Мужчина стоит, заложив руки за спину, словно дворецкий, а на него со всех сторон движется лавина обуви – словно пули с шипами. Туфли на шпильках. «Господи, это же я! Он меня изобразил!» Едва сдерживаясь, Эллис поворачивается к внуку. Слезы застилают глаза.

– Адам… – Голос предательски срывается и едва слышен.

Внук широко улыбается, и Эллис видит ямочки на щеках того, кто едва не загубил собственную жизнь, но сумел вернуться на путь истинный, осознав, что совершил ошибку.

На Эллиса нападает приступ кашля, и он прикрывает рот носовым платком.

– Прости меня. Похоже, я глубоко ошибся. Я приехал, чтобы попросить тебя об одолжении. Но теперь понимаю, что действовал неразумно, поддавшись порыву.

Эллис пытается успокоиться. Опять боль в груди, будь она проклята! Он садится в стоящее рядом видавшее виды кресло. Тело с благодарностью опускается на мягкое сиденье, словно вставший на якорь корабль. Адам подходит к нему.

– Давай принесу тебе что-нибудь выпить.

Однако Эллис ему не дает. Он хватает внука за руку и не отпускает.

– Поверь, я пытался… Хотел с тобой пообщаться. Но ты не отвечал на звонки, и я решил не надоедать. Мне стоило быть настойчивей, поддержать тебя. Я каждый день о тебе думал. – На глаза Эллиса снова наворачиваются слезы, впрочем, его мало это волнует. И с каких это пор он стал таким чувствительным? Из-за рака? Из-за того, что снова увидел Адама? Из-за своего портрета на стене? – Я считал, что отчасти виноват в том, что с тобой случилось. Владелец известной компании, постоянно в центре внимания, кругом папарацци… Тебе, должно быть, нелегко пришлось. Давление оказалось чрезмерным. В детстве ты ненавидел шумиху. Похоже, именно я взвалил на тебя непосильный груз…

Адам сжимает руку деда.

– Ты ни в чем не виноват. Это я не справился. Жил на полную катушку, был слишком беспечен. Я всегда любил лишь две вещи: живопись и одиночество. Но пошел против своей натуры и решил стать другим человеком, чтобы вписаться в окружавший меня яркий и безумный мир. И в результате все пошло прахом. Я видел, что ты звонил, получал сообщения от тебя и от бабушки. Но мне нужно было побыть одному, прийти в себя и привести мысли в порядок. – Адам слегка похлопывает Эллиса по сгорбленной спине. – Хотя я рад, что ты тут. – С едва заметной улыбкой он делает жест в сторону кухни. – Хотел бы я угостить тебя «Кровавой Мэри», ты так любишь этот коктейль. Вот только у меня лишь сок.

– Сок меня вполне устроит. Я больше не пью. Я ведь неспроста приехал, хотел тебе кое-что рассказать. – Эллису тяжело дышать, но он справляется с собой. – Я слишком много пил. Пристрастие к алкоголю превратилось в проблему. Конечно, все держалось в секрете.

«Которых в моей жизни как-то многовато», – думает Эллис, подается назад, и спинка кресла неожиданно откидывается. Они смеются, затем лицо модельера вновь становится серьезным.

– Пока ты проходил реабилитацию, я был занят тем же самым. Решил: раз уж ты смог, то и мне пора обратиться за помощью. Записался на шестинедельную программу, которая проходила за пределами Чикаго. Об этом знала только бабушка. Вместе со мной в центре находились и другие известные люди – наверное, нас можно назвать страдающими зависимостью знаменитостями. – Эллис выдавливает подобие улыбки. – Я всего три года как не пью.

Адам, явно ошеломленный таким признанием, во все глаза смотрит на деда.

– Спасибо за откровенность. Понимаю, как тяжело об этом рассказывать.

Внук идет на кухню, наливает два стакана свежевыжатого апельсинового сока, возвращается и садится на диван напротив Эллиса. Мужчины молчат и не сводят друг с друга глаз. Наконец Адам произносит:

– Но причина твоего визита в другом, так?

– Верно. – Эллис качает головой. – Помнишь, ты нарисовал мне картину, когда тебе было лет десять? Ты уже тогда восхищался природой, был одержим торнадо и изобразил один из них. С женским лицом внутри воронки.

Адам улыбается.

– Да, помню.

– Я сохранил тот рисунок. Очень им дорожу. Напоминает мне о прошлом.

На Эллиса снова нападает приступ кашля.

– Ты нездоров. Что случилось?

– Я просто стар, – отмахивается Эллис. – Видишь ли, меня мучают кошмары. Раньше они мне снились раз в несколько месяцев, а теперь – каждый день. – Воспоминания уносят куда-то далеко, мысли рассыпаются на отдельные звенья. Ему так много хочется рассказать внуку, стольким поделиться. – Да, я, похоже, сдал. У меня не так много времени. Но я прожил интересную жизнь, даже, можно сказать, замечательную. Встретил бабушку, потом родилась твоя мать, другие наши дети, внуки…