Гавана, год нуля - Суарес Карла - Страница 46

Анхель вдруг растерялся, не зная, что сказать, и взглянул на меня так странно, словно я сказала нечто такое, ну, не знаю, что-то на незнакомом ему языке, и спросил, то я такое говорю и откуда я это взяла. И я, уже спокойнее, заявила, что документ принадлежал его супруге, стало быть, находился в его квартире. Он снова посмотрел на меня как-то странно и сказал, что это было так, но документ у него выкрал Эвклид, и это ему сообщила сама Маргарита. И тут он улыбнулся, покачав головой, и прибавил, что если бы манускрипт у него был, то он уже продал бы его Барбаре и мы бы сейчас лакомились лангустами, а не ругались.

— И откуда ты только взяла эту историю? — спросил он.

— Мне сказал Леонардо.

Мой ответ оказался подобен запалу: теперь уже Анхель взорвался от ярости — из глаз у него чуть ли не искры посыпались. Какого дьявола? Откуда Леонардо вытащил эту историю? А я, ангельским таким голоском, сообщила, что Маргарита рассказала Леонардо, что вся ее реликвия, вся целиком, осталась у бывшего мужа. Анхель вдарил кулаком по дивану и вскочил со словами, что ему страшно интересно было узнать, что мы с писателем, оказывается, ведем беседы о нем, о Маргарите, о реликвии, о документе.

— И когда же это моя жена сболтнула такое твоему дружку? — спросил он с гримасой на лице, а потом заявил, что даже не сомневается, что Маргарита выложила это все в постели, после траха, потому что этот сукин сын Леонардо спал с ней еще до ее отъезда. И будто этого ему показалось мало, теперь он еще и разные сказки придумывает. Сначала ее настроил против, а теперь за меня взялся. «А ты поверила, Хулия, ты ему веришь…» Под конец этой речи взгляд его стал печальным и растерянным, но и я несколько стушевалась. Я сказала, что ничего не знаю про отношения Лео и Маргариты, и Анхель тяжело, с какой-то вековой усталостью, вздохнул. Его ничуть не удивило, что Леонардо скрыл от меня эту деталь, да и сам он тоже не стремился мне об этом докладывать, хотя и по другой причине: для него это по-прежнему больная тема. С самого начала, продолжил он, он пытался предупредить меня, чтобы я вела себя с Лео поосторожнее, что между ними всегда существовало некое соперничество: они порхали над одними и теми же цветами. «Обычное мужское соперничество», — прибавил он. Но с Маргаритой все было иначе — Лео она действительно нравилась, и тот так и не смог принять, что она выбрала Анхеля, и поэтому неизменно ее обхаживал, приманивал, надеясь, что она не устоит. И эта дурочка угодила-таки в эту ловушку и переспала с писателем. Ну и в конце концов Леонардо посчитал, скольких очков не хватает ему в этой игре, и выкатил эту выдумку, что реликвия вроде как осталась у него.

— Единственное, чего хочет этот тип, — заявил Анхель, — это настроить тебя против меня. А переспать с тобой — всего лишь очередной раунд старого соперничества. Он уже выиграл один, с Маргаритой, но — не с тобой, Хулия, не с тобой. — Анхель договорил, оперся рукой о балконную дверь да так и остался стоять, глядя на улицу, спиной ко мне.

Я почувствовала себя настоящим куском дерьма, и ты даже не можешь представить себе, насколько остро. Я уже попала в ту ловушку, хотя, естественно, должна была это скрыть. Тяжело вздохнув, я подошла и положила руку на плечо моего поверженного ангела, шепотом прося прощения. Он повернулся ко мне. Не имея сколько-нибудь точного представления о глубине моего раскаяния, он обхватил обеими руками мое лицо и еще раз сказал, что если бы документ был у него, то все давно уже закончилось бы, потому что единственное, чего он хочет, это счастья — нашего и своей сестры. Он обнял меня, повторяя, что любит, а я поцеловала его, твердя, что обожаю. Мы попятились обратно к дивану и сразу же занялись любовью.

Как здорово заниматься любовью. Особенно когда ситуация неясна, а думать неохота. В точности мой случай: я запуталась и не имела ни малейшего желания думать, особенно о том, что ровно этим утром я проснулась в постели Леонардо. Нет, лучше уж не думать, лучше позволить телу застопорить прозрение. Или же ускорить его. Кто знает, как правильнее? А тело — оно мудрое. Когда тело Анхеля и мое собственное закончили, мы остались лежать на диване, лаская друг друга и ни слова не говоря. Не знаю, что уж там носилось у него в голове, но я просто не хотела думать, и все. По крайней мере, не о том, что со мной происходит. Единственное, чего я хотела, так это воспрепятствовать тому, чтобы в голове у Анхеля засела эта мысль, чтобы он не заподозрил чего-нибудь между мной и Леонардо, не почуял связь, причем более сильную, чем между нами двоими, чтобы он не пожалел о том, что распахнул мне двери в свой внутренний мир. Поэтому я подобралась к его уху и еще раз прошептала просьбу о прощении, заверяя, что я не обсуждаю с Лео Маргариту. Анхель вздрогнул, почувствовав мое дыхание возле уха, и предложил больше не вспоминать об этом уроде, но я продолжила говорить и сказала, что имя Маргариты всплыло в одном из комментариев по поводу его романа, что на самом деле Леонардо всего лишь рассказывал о своем романе и своих путешествиях.

— Путешествиях, каких еще путешествиях?

И я, с некоторой долей умолчания, ответила, что речь идет о путешествиях по миру. Анхель сел, устремив на меня насмешливый взгляд, а потом заявил, что этого быть не может, потому что Леонардо вообще никогда не выезжал за пределы Кубы. В подобный момент сам писатель воскликнул бы «туше», однако я этого сказать не могла, потому что укол шпагой поразил не кого-нибудь, а меня саму, причем уже дважды за этот день. Итак, приложив огромные усилия, чтобы не выглядеть смешной, я сделала растерянное лицо и сказала, что нет, конечно же, не он сам, он рассказывал мне о путешествиях какого-то своего приятеля, только я не запомнила кого. «Просто этот писатель так много всего говорит», — подытожила я. С этим Анхель согласился: да, говорит он много, а кто много говорит, в конце концов начинает метать дерьмо. Он поцеловал меня в лоб и поднялся, заявив, что пойдет отлить. А направляясь в туалет, громко расхохотался и воскликнул, что самое длинное путешествие Леонардо — до Пинар-дель-Рио, когда был в пионерском лагере; с ума сойти, подумать только — путешествия! И этого он тоже не может простить Анхелю, который однажды выезжал за пределы Кубы. По мере того как Анхель уходил по коридору, голос его звучал все тише. Я-то думала, что во время войны с Анголой Лео служил срочную, ну или вроде того, но… «Да нет же, он тогда заболел, даже в самолет не сумел по трапу вскарабкаться». До меня донесся хохот и сразу после — крик: «Этот тип — просто размазня!» После чего — журчание струи и тишина. И желание, чтобы мир проглотил меня с потрохами.

В ту ночь я осталась ночевать у него, хотя заснуть, естественно, не смогла. После обеда Анхель заявил, что нам нужно договориться по поводу Барбары. Если меня это так сильно беспокоит, то нет проблем — он больше не станет с ней видеться. В общем-то, на кой хрен она ему сдалась? Единственное, чего он хотел, так это продать документ, но если для нас это превращается в некую проблему, к дьяволу вообще все, уж придумаем, как денег раздобыть. Самое важное — это мы и наши отношения. Можешь представить? Чем хреновее чувствовала себя я, тем божественнее становился он. Невероятно. Я весь вечер сдерживала слезы, потом мы легли в постель, переспали, обнялись, но, едва заслышав его храп, я потихоньку встала. Он спокойно спал. Голый. Взъерошенные волосы упали на лицо. Как ребенок — прекрасный ребенок. Спящий Анхель — один из самых прекрасных образов в моей жизни. Мне вообще нравится смотреть на мужчин, когда они спят в глубоком покое, когда им ничего и никому не нужно демонстрировать, лишенные защитной брони. Иногда храпят, иногда дышат ритмично, но всегда какие-то легкие, беззаботные, словно ничего не происходит. Кажется, есть только два состояния, когда мы, люди, абсолютно равны: когда мы спим и когда уже умерли. И тут не важен ни возраст, ни родной язык, ни пол, ни религия, ни политические предпочтения, ни уровень благосостояния — все это неважно: сон и смерть уравнивают нас. Спящий человек, будь он президент или последний бедняк, всего лишь спящий человек. Тот, кто спит. И никому не причиняет вреда.