Карта утрат - Танг Белинда - Страница 11

Итяня охватила паника. Он сцепил руки, потом разжал их и увидел, что на вспотевшей коже темнеют пятна чернил.

– Слышал меня? – наседал отец. – Ну-ка убери эти свои книжки.

Отец схватил тетрадь и поднес ее к светильнику. На миг у Итяня затеплилась надежда, что отец просто рассматривает обложку. Но в следующую секунду отец с силой швырнул тетрадь, и та, пролетев через комнату, ударилась о противоположную стену.

– Никчемный мусор.

Лежа в постели, Итянь почувствовал, как брат робко похлопывает его по спине. Итянь отодвинулся и притворился спящим. Ему не хотелось, чтобы в такой момент успокаивал его Ишоу, – с братом-то отец такое никогда бы не устроил.

Итяню не хватало рядом дедушки. Он сам, отец и дед принадлежат одному роду, но Итянь никакого сходства с отцом в себе не находил. Он понял бы, если бы отец просто чувствовал себя непохожим на собственного отца, – в компании местных жителей Итянь тоже нередко ощущал себя иным, – однако пожирающая отца ненависть была такой огромной, совсем другой, непристойной. Когда-то Итянь думал, что однажды спросит дедушку о том, что же произошло между поколениями, но дедушка умер, и теперь Итяню не пробиться в коконы, в которые спрятались друг от друга эти двое. Всю жизнь он будет судить о них по отпечаткам, оставленным ими в его памяти.

На следующий день Итянь слышал, как отец копается в ящиках их общего с братом комода. Судя по звукам, отец отшвырнул расческу, отодвинул одежду и полез в самую глубину ящика, за тоненьким, придавленным книгой документом.

– Это тебе больше не понадобится, – сказал отец Итяню за завтраком и показал хукоу – свидетельство о регистрации, необходимое для того, чтобы Итяня допустили до экзаменов. Он помахал документом и спрятал его во внутренний карман куртки.

Глава 7

Ханьвэнь написала это вверху листа, а немного ниже:

Окончательную дату еще не объявили, поэтому Ханьвэнь ориентировалась на первую неделю месяца. Лист она разлиновала, так что каждой предэкзаменационной неделе отводилась своя строка. Сверху в колонках она подписала названия предметов. Сперва Ханьвэнь сделала такой план для Итяня, а потом – для себя. Для него это был настоящий подарок. Ханьвэнь собиралась учиться на инженера, а Итянь – изучать историю, и некоторые экзаменационные предметы у них не совпадали, но и общего было достаточно, поэтому составить такой план было нетрудно. Сам Итянь ни за что не додумался бы до подобного – ему знания давались легко и естественно, а желания вполне соответствовали возможностям. Ханьвэнь, напротив, полагалась на труд и усидчивость в изучении выбранных предметов. Труд и старательность приведут тебя туда же, куда и талант, но не дальше. Такими, как Итянь, она восхищалась, потому что они обладали способностями, которых она сама была лишена.

Сегодня Итянь опаздывал, что на него не похоже. Обычно это он дожидался ее. Она сбегала с холма, Итянь смущенно смотрел на нее, а потом сдвигался в сторону, освобождая место на доске. Доску он приносил с собой, чтобы Ханьвэнь не пачкала одежду, сидя на земле, поскольку берег постоянно размывался – то дождями, то растаявшим снегом. В первые минуты Итянь был скован, позволяя вести беседу ей, но постепенно расслаблялся и начинал болтать в охотку. С их первой встречи прошел уже год, но каждый раз при появлении Ханьвэнь Итяня охватывала неуверенность, словно он вновь и вновь боялся, что она не захочет его больше видеть. А она вновь и вновь убеждала его в том, что ничего не изменилось, и эти уговоры ей нравились.

Ханьвэнь решила, что, наверное, нынче Итянь не пришел из-за того, что оплакивает дедушку. Она пробовала утешить Итяня, но, вслушиваясь в собственные слова, понимала их неубедительность и недостаточность по сравнению с масштабами его утраты. Ханьвэнь надеялась, что новость об экзаменах пробудит в нем радость, но, возможно, ошиблась. Итянь – единственный, о ком она думала, вынашивая планы отъезда. К девушкам из общежития и к местным жителям она испытывала искреннюю симпатию, но не более. Ханьвэнь постоянно напоминала себе, что переживает она не столько за Итяня, сколько за себя, потому что без него ее возможности ограничены. И если ее план сработает, то, вернувшись в Шанхай, она станет с ним переписываться. А потом, если повезет, они будут вместе учиться в университете.

Ханьвэнь прождала час, а потом вернулась в общежитие.

– Уже? – удивилась Пань Няньнянь. Она сидела внизу на двухъярусной кровати и вязала. – Я думала, ты весь день со своим парнем проведешь.

Обычно, услышав такое, девушки в их комнате принимались хихикать и перешептываться, но сейчас никто даже головы от учебника не оторвал. Няньнянь расстроится, это очевидно. Единственная из четверых, Няньнянь не собиралась сдавать государственные экзамены и почти обижалась на других за то, что те приняли иное решение. После объявления об экзаменах она высмеивала соседок, которые после работы корпели над учебниками, а по ночам жаловалась, что светильники мешают ей спать.

Хунсин и У Мэй читали, сидя за одним столом. Они привыкли заниматься в непростых условиях, поэтому даже головы не подняли. В самые трудные дни Культурной революции Ханьвэнь пришла как-то раз утром в школу и обнаружила, что один из учителей исчез: его неожиданно отправили в лагерь перевоспитания. А когда учитель вернулся, его было едва слышно, до того громко ученики, распаленные революционным энтузиазмом, кричали, норовя сорвать урок. Ни на что не отвлекаться – вот какой принцип стал для Ханьвэнь важнейшим.

Ханьвэнь достала из-под кровати серп – лучшие инструменты она хранила в комнате, а не в сарае, чтобы их ненароком не попортили.

– Пойду траву покошу, – сказала она, стараясь, чтобы голос ее звучал непринужденно.

Никто не обратил на нее внимания. Лишь когда она остановилась у порога поправить перекосившийся каблук, Хунсин наконец посмотрела на нее, будто только сейчас услышала ее слова.

– Ты что, сейчас траву косить собираешься?

– Да. Да, тогда на неделе будет больше времени позаниматься.

Предлог – на тот случай, если кто-нибудь примется допытываться, – она придумала заранее.

– У тебя каждая минута вокруг экзамена вертится. Помереть со смеху, – фыркнула Няньнянь.

Ханьвэнь молча вышла из комнаты.

Точильный камень лежал рядом с общежитием. Ханьвэнь так толком и не освоила мастерство заточки и обычно просила о помощи Няньнянь. Та приехала в деревню раньше всех остальных и за эти годы наловчилась рассчитывать, под каким углом прикладывать лезвие к камню, чтобы наточить его как следует. Ханьвэнь неловко водила серпом по точилу. Впрочем, острое лезвие ей было вовсе и не нужно.

Она прошла примерно половину ли и остановилась на небольшом холме, поросшем куриным просом – травой, которую, когда высохнет, используют как топливо для приготовления еды. Сейчас трава, доходящая до пояса, уже стояла сухая, но еще не так огрубела, как бывает поздней осенью. Ханьвэнь присела на корточки, так что если не вглядываться, ее никто бы и не заметил.

Неделей ранее она придумала порезаться серпом. Не сильно, но достаточно для того, чтобы на несколько недель утратить работоспособность. Тогда ее отправят в Шанхай восстанавливаться, и там у нее будет возможность готовиться к экзаменам, ни на что не отвлекаясь.

Она покрепче ухватила серп. Трещины в деревянной рукоятке защемляли кожу. Указательным пальцем другой руки она осторожно дотронулась до лезвия. Палец побелел, а потом из неглубокой ранки выступила кровь. Порез получился не серьезнее царапины, какие бывают от бумаги, однако Ханьвэнь ахнула и выпустила из рук инструмент.

Девушка и не ожидала, что так испугается. Работая в поле, она то и дело обрезалась серпом, когда лезвие затуплялось или соскальзывало со спутанного пучка травы. Но порезы на руках и ногах были не слишком глубокими, на такие достаточно наложить повязку, и заживут за несколько дней, постепенно превратятся в красноватые шрамы, затеряются среди других на теле – темных, похожих на древесную кору, пятнах на плечах там, где коромысло натирает кожу, и блестящих нашлепок отмершей кожи на ступнях, что остаются после лопнувших водянистых мозолей.