Зима в Сокчхо - Дюсапен Элиза Шуа - Страница 6

— Да, — солгала я.

Потом огляделась.

— Ну да, фонари, неоновые вывески и все такое… Мы привыкли.

Керран смахнул лед с перчаток. Указав на упавшее на землю одеяло, я спросила:

— Идете сдавать белье?

Не уловив иронии, Керран поднял одеяло. Он пролил на него чернила и извинялся. Похоже, Керран и вправду был расстроен. Пустяки, сказала я.

— Значит, можно отстирать? — спросил он с явным облегчением.

Я протянула руку за одеялом. Однако Керран покачал головой:

— Если не ручаетесь, что пятно можно вывести, лучше не забирайте.

— Конечно, можно, — ответила я.

— Так я положу его в машинку и запущу стирку?

— Погодите, для чернил нужно особое средство.

Он поник.

— Оставьте одеяло у себя в комнате, я потом сама заберу.

— Так не годится. Давайте я все-таки отнесу его, куда нужно.

Я уже опаздывала к маме, но вообще-то была рада этой неожиданной встрече.

В прачечной я рассказала Керрану, что нашла в Интернете некоторые его рисунки. Он спросил, читала ли я сам текст комиксов. Толком нет. Но мне любопытно.

— Скоро ведь выйдет ваша новая книга, верно?

— По крайней мере, так думает издатель.

— В чем же заминка? Нет вдохновения?

Керран усмехнулся.

— Вдохновение — лишь крупинка в процессе работы.

— А у вас хорошие рисунки.

Мне пришло в голову, что я толком не знаю объективных критериев, чтобы судить, хорошие рисунки или нет.

— То есть они мне понравились.

Вот бы Керран не стал расспрашивать, что именно мне понравилось в его почерке, тем более что разговор шел на английском. А по-французски я не произносила ни слова вот уже два года. Я капнула на одеяло пятновыводитель, и было как-то неуютно чувствовать Керрана у себя за спиной. В прачечной влажно и жарко, а я не смазала подмышки дезодорантом. Чуть погодя Керран вышел. Я развернула одеяло. Из него выпала рубашка, в которой он был в тот вечер, когда рисовал женщину. Кончиками пальцев я пощупала ткань, вдыхая уютный льняной запах.

Под маминым наблюдением я мерила в магазине традиционные наряды — в конце концов выбрали красный с желтым, это цвета молодости. Жакет с пышными рукавами, шелковая юбка — до пят, с высокой посадкой, — которая скрадывала мою худобу. Я и правда смотрелась толстушкой.

Уже выйдя из магазина, мама обернулась к витрине и спросила, как мне вон та розовая блузка с золотистой вышивкой.

— Нравится? интересовалась она.

Я рассмеялась. Мама закусила губу, поникла; напрасно же я огорчила ее. Я поспешила сказать, что засмеялась просто так и блузку нужно сперва мерить. Честно говоря, мама давным-давно уже не покупала себе одежды. Поправив на плече ремешок сумки, она ответила, что вообще-то блузка совсем не в ее вкусе. Чаще всего я видела маму упакованной в рабочую одежду рыбного рынка. Сейчас на ней — вельветовые брюки и туфли на низком каблуке, волосы повязаны косынкой в тон губной помаде. Мама шла, прижав руку к животу, дышала прерывисто и мелко. Мне стало тревожно, мама же уверила, это ерунда, просто слегка кольнуло в груди. Наверняка дело во влажности. Нужно бы сходить к врачу, сказала я.

— Да не волнуйся же. Пойдем поедим где-нибудь. Видимся-то мы с тобой совсем редко.

Я нехотя плелась за ней.

В забегаловке возле порта мама заказала лепешки с овощами, морепродукты и рисовое вино, макколли[7]. Хорошо бы съесть все побыстрее и уйти.

— Удачные цвета мы с тобой подобрали, — заметила мама. — На свадьбу тоже можно надеть. Смотри только не похудей, чтобы все сидело так же ладно.

Хотелось поскорее закончить с этим ужином. Размешав палочкой макколли, я пила большими глотками. Если размешать, вино меньше раздражает желудок. Мама рассказывала про свой рынок, обсуждала мое сегодняшнее опоздание. Соллаль уже через неделю, и к праздничному столу непременно нужна фугу[8], а на рынке остались одни только осьминоги. Слова ее пролетали мимо меня, я сосредоточилась на еде и отхлебывала макколли.

Во внутренностях фугу — смертельный яд. Зато нежная, полупрозрачная плоть этой рыбы позволяет творить настоящие кулинарные шедевры. Из всего города лишь у мамы был документ, разрешавший готовить фугу, и она делала это всякий раз, когда хотела блеснуть.

Я поперхнулась и закашлялась. Испачкала вином рукав пальто. Не умолкая, мама промокнула пятно жирной салфеткой, которой вытирала рот. От пальто теперь шел кислый запах. Мама подлила мне еще вина. Меня затошнило. Я продолжала пить и есть. В присутствии мамы я нарочно налегала на еду. Довольная таким аппетитом, она заказала еще одну порцию.

— Смотрю, доченька, как ты ешь, и не налюбуюсь.

В горле встал тяжелый ком. Я сглотнула слезы. Измученная обжорством, с трудом добрела до отеля.

По традиции, Соллаль отмечают в кругу семьи. Едят суп с тток и затем идут на кладбище положить на могилы родственников рисовые шарики. Маме хотелось соблюсти традицию. Поэтому я договорилась с Парком, что уйду пораньше, и заранее приготовила ттоккук[9], который оставалось только разогреть, — супа хватит на Парка, забинтованную девушку и Керрана, если тот отважится попробовать.

С тех пор как приятель девушки уехал обратно в Сеул, она показывалась редко. Когда я заходила убраться, обнаруживала на кровати скомканную одежду и журналы по психологии, распахнутые на страничке с тестами — напротив ответов старательно расставлены галочки. Иногда я заглядывала в журнал и сама отвечала на вопросы тестов, сравнивая наши результаты. Кто вы — собака или кошка? Девушка с бинтами была чем-то средним между двумя, я оказалась кошкой. Порой она спускалась в гостиную смотреть телевизор — мелодраму, китайский фильм или что-нибудь из гонконгского кино. Бинтов постепенно становилось меньше. Однако черт лица все равно было не разглядеть.

В ожидании Соллаля город принарядился. Вдоль центральной улицы до триумфальной арки тянулись гирлянды, а на самой арке красовался надувной дельфин-весельчак, державший плавниками табличку «Улица Родео». В супермаркете я остановилась у полки с манхва и манга[10]. Западных комиксов там не оказалось. Взяв наугад манхва, я пролистала книжку и вдруг узнала один из тех считанных комиксов, которые мне довелось прочесть, — помню, тогда он мне понравился. История о матери и дочке, действие происходит в Корее много веков тому назад. Все прорисовано четко, цвета в изобилии — манера у художника совсем иная по сравнению с Керраном. Я купила комикс.

Керран сидел в гостиной и листал «Корея таймс». Увидев меня, отложил газету. Я протянула ему манхва.

— Книжка, правда, на корейском, но текста мало…

Керран водил пальцем по пузырям с иероглифами, напоминая ребенка, который только учится читать. Пролистав с десяток страниц, посмотрел на меня. Он проголодался. Может, я составлю ему компанию за ужином? Растерявшись, я молчала. Керран ждал моего ответа, я сказала, что приготовлю рагу из редиса. Но ужинать Керран хотел не в отеле. Внутри меня взметнулась обида — он снова пренебрегал моей кухней. На набережной есть один неплохой рыбный ресторан, сказала я.

Дул ветер, и террасы ресторанов были затянуты брезентом. За столиками сидели в основном старики. Их громкие голоса смешивались с паром над тарелками супа и с запахом кимчи, острой маринованной капусты. В ресторане, который я посоветовала Керрану, подавали осьминогов, сырую рыбу и крабов. Керрану место не приглянулось — слишком шумно, резкие запахи, теснота. Он хотел найти что-нибудь поспокойнее. За пристанью ресторанов уже не было, один только «Данкин Донате», так что выбирать придется среди этих. В конце концов Керран зашел в ресторан, где я никогда не была, — в стороне от остальных, с виду более тихий. За натянутым брезентом три столика. Красные пластмассовые стулья. Накрыв стол мешком для мусора вместо скатерти, официант поставил перед нами два стакана горячей воды. Сквозняк. Керран замерз. Может, пойти в другое место? Он ответил, нет, все в порядке. Официант принес краткое меню на английском. Спасибо, это вовсе не обязательно, я могу прочесть меню по-корейски вон там на стене. Словно не слыша меня, официант положил на стол английский вариант.