Дом лжи - Эллис Дэвид - Страница 21

– Давайте начнем сразу с главного, – предлагает Джейн. – Последнее сообщение, самое подозрительное из всех. Оно на последней странице, единственное.

Шеф Карлайл берет со стола распечатки и находит последнюю страницу, но Джейн уже читает сама, вслух:

Прости меня, Лорен. Прости за то, что я сделал, за то, что ты не любила меня. Но я нисколько не жалею, что любил тебя так, как никто другой. Надеюсь, там ты примешь меня и позволишь любить тебя так, как не хотела быть любимой здесь.

– Ха. «Прости за то, что я сделал». Вот уж и признание в кармане. «Там ты примешь меня». «Позволишь любить тебя так, как не хотела быть любимой в этом мире». Получается, наш преступник решил сделать нам одолжение и досрочно отправиться на тот свет? – Шеф смотрит на Джейн. – Может, он нам еще и координаты оставил, где именно собирается осуществить свое самоотверженное деяние?

– Мы уже разослали по округу запрос обо всех подозрительных смертях за прошлую ночь, – говорит Джейн. – Скоро все узнаем.

Шеф кивает:

– Есть какие-нибудь соображения, как он до этого докатился?

– Вчерашний вечер, – отвечает Джейн. – Хэллоуин. Две странички назад.

Шеф Карлайл снова листает, и Джейн читает вместе с ним сообщения, принятые и отправленные 31 октября, после того как ряженые закончили ходить по домам и просить сладости.

Шеф даже присвистнул.

– Черт меня побери, если это не весь наш случай вкратце. Он ей надоел, и она дала ему отставку. Но он не смиряется, стоит у нее под окнами, рыщет вокруг дома. Он шлет ей эсэмэски, она врет, что ее нет дома, но он ловит ее на вранье, потому что видит ее в окно. Он устраивает сцену, начинает ломиться в дверь. Тогда она впускает его, а он ее убивает.

– Ага, предварительно напялив костюм Мрачного Жнеца, – поддакивает Энди. – Причем дело происходит черной-черной ночью.

– Да пусть теперь что хочет напяливает, – отвечает шеф. – Далеко не уйдет.

До Хэллоуина

Сентябрь

23. Вики

После Дня труда[23] я снова иду в офис Кристиана Ньюсома. Встреча назначена на четыре. Закончив читать его предложение, я смотрю на него. Он все так же небрежно-красив, в дорогом темном пиджаке, не в том же, что в прошлый раз, зато ворот рубашки распахнут по-прежнему, и выражение лица прежнее – хищное, как будто нацелился на добычу.

– Вода? – говорю я.

– Это следующий бум, – отвечает Кристиан. – Вода превращается в ценный и редкий ресурс. И это будет продолжаться, пока население планеты будет расти. Уже сейчас оно составляет семь или восемь миллиардов, а объем воды, пригодной для людских нужд, составляет всего одну десятую от всего мирового запаса.

– Вау.

– Вот именно, – говорит он и показывает на меня карандашом. – И как нам извлечь из этого выгоду? Можно вложиться в богатые водой регионы и возить воду оттуда, но это дорого. Слишком высок порог первого вложения.

– Какой порог?

– Перевозить воду трудно. Нужны специальные трубопроводы, а это порождает проблемы. Трубопроводы дороги, политически непопулярны, они обостряют проблемы права собственности. Нарушают экосистемы. А главное – мы изымаем воду из ее естественной среды, а значит, для всех организмов, которые живут в водоемах, для растительности по его берегам и вокруг них это может стать катастрофой.

– И что же делать?

– Надо вкладываться не в воду, а в еду. И это уже будет менее спорный и не столь противоречивый способ перераспределения водных ресурсов. Воду не надо будет транспортировать. Достаточно просто выращивать еду в тех регионах, где воды много, и перевозить ее туда, где воды мало. Ты когда-нибудь задумывалась, сколько нужно воды, чтобы вырастить даже небольшое количество пищи? Две тысячи галлонов воды уходит на производство всего одного фунта говядины. А ведь продавать еду выгодно, так? Значит, это гарантирует стабильный прирост. Пищевая промышленность ведь не остановится.

– То есть ты скупаешь земли.

– Точно. Я уже принес моим инвесторам больше трехсот процентов КОИ[24]. А следующие пять лет станут еще лучше. Ты даешь мне двадцать один миллион долларов сегодня, а я возвращаю тебе сто пять миллионов через пять лет. Обещаю, Вики, это будет лучшее ралли в твоей жизни.

У меня перехватывает дыхание. Еще бы не лучшее. Помню, когда мне было шесть, я обвязывала шнурком левый башмак, потому что подошва совсем отстала, а на новую обувь родителям не хватало денег. Так я и проходила целый год, приволакивая левую ногу, чтобы не потерять подошву. В восемнадцать, оставшись одна, я раз в неделю сдавала кровь за деньги, а в двадцать регулярно давала хозяину квартиры вместо арендной платы.

Видя, что я не отвечаю, Кристиан говорит:

– Если тебя пугают риски, то дай мне десять миллионов, а я превращу их в пятьдесят. Другие десять можно вложить в акции азиатских компаний. Они тоже скоро взлетят, хотя и не так высоко, как водяные. И все же диверсификация вложений обычно приносит больше уверенности.

К двадцати четырем годам секс стал для меня единственным способом выживания, универсальным платежным средством. Я была эскортницей и жила в Индианаполисе. Мне повезло встретить женщину, которая объяснила, что единственный способ выжить, работая проституткой, это завести постоянных клиентов-копов. Они позаботятся о том, чтобы тебя не арестовали; они же и заступятся, если кто-то из клиентов обойдется с тобой плохо. Моими клиентами были в основном женатые мужчины с деньгами, искавшие развлечений на стороне. И копы. Иногда это был секс за деньги, а иногда – за услуги. Я научилась неплохо жить за мужской счет. Дорогие обеды обычно заканчивались в постели – в его или в моей. Последнее было выгоднее, так как означало полный холодильник еще на пару дней.

Поэтому суммы, о которых говорит сейчас Кристиан, для меня так же нереальны, как полет на Марс.

– Или, – произносит он вдруг, – мы ничего такого не делаем.

Мне становится интересно.

– Слушай, Вики, такое я предлагаю не всем. Обычно моих инвесторов не очень волнует изнанка. Но они могут рискнуть двадцатью миллионами, потому что у них есть еще двадцать раз по двадцать. У тебя – нет. Я это понимаю. К тому же двадцать миллионов долларов – это вполне приличные деньги. Их можно поделить, одну часть вложить в облигационные фонды, где нет почти никакого риска, другую рассовать по фондам индексированных ценных бумаг и жить на проценты, а основной капитал почти не трогать. И жизнь будет вполне комфортной. Всю свою жизнь ты проведешь в комфорте – если, конечно, тебе хочется именно этого. И я могу это для тебя устроить. Или я, или любой из тех финансовых советников, к которым ты уже ходила. Я не обижусь. Мне незачем продавать себя любой ценой.

Я перечитываю его предложение.

– Так ты можешь собрать для меня портфолио пониженного уровня риска?

– Конечно, если ты хочешь.

– Но ты этим не занимаешься. Я ведь о тебе читала, и, судя по всему, снижение рисков – не твой стиль.

– В общем, нет. Точнее, я никогда раньше такого не делал.

– Но для меня сделаешь.

Он приподнимает плечо:

– Постараюсь.

– А почему? – поддеваю его я.

– Я… ты мне нравишься, – отвечает он. – Мне нравится твой стиль.

Так я и думала.

Я медленно киваю. Он не отрываясь смотрит мне прямо в глаза. Я первой отвожу взгляд и смотрю сначала на кожаный диван у стены, а потом снова на него. Он все еще смотрит мне в глаза.