Перекрестки - Франзен Джонатан - Страница 140

К двери квартиры на верху лестницы была прибита табличка, на которой кто-то, наверняка Бекки, красивым наклонным почерком написал “Таннер и Бекки Эванс”, а сбоку нарисовал цветы. Со слезами на глазах Клем постучал в дверь. Бекки в детстве никогда не играла в дочки-матери. В Индиане, где она целиком принадлежала Клему, Бекки ходила за ним по пятам. Он учил ее кидать бейсбольный мяч и ловить рукавицей (его рукавицей, их единственной рукавицей), когда Клем кидал его обратно. Она носилась за ним с куском высохшего собачьего дерьма, кричала: “Ископаемая какашка! Ископаемая какашка!” И с радостью выдумывала жестокие пытки впавшему в немилость игрушечному кролику, со злорадным хихиканьем перечисляла его грехи: с чего этой девочке вдруг вздумалось играть в дочки-матери?

Он постучал еще раз. Никого нет дома.

Клем вернулся на улицу; на него вдруг навалилась усталость пройденных миль. Ему хотелось повидаться с Бекки, прежде чем идти к родителям, сказать ей, что вернулся из-за нее, но он не мог думать ни о чем, кроме своей постели. День выдался теплый, солнце стояло почти в зените. Как же приятно поспать в настоящей постели. Полусонный, Клем направил стопы домой, мимо книжного магазина, аптеки, страховой конторы.

У магазина “Скрипичный ключ” он встрепенулся. За витриной Таннер Эванс показывал электрогитару немолодой покупательнице, чьей-то матери. Клем остановился в нерешительности. Таннер мельком взглянул на него, повернулся к клиентке. Потом вновь посмотрел на Клема, округлив глаза, и выбежал из магазина.

– Не может быть!

– Я вернулся, – сказал Клем.

– А я думаю: откуда я его знаю?

Таннер ни капли не изменился. Наверное, он никогда не изменится. Он раскрыл объятия так же охотно, как некогда в “Перекрестках”, и Клем шагнул к нему.

– Вот здорово, – сказал Таннер, – Бекки очень обрадуется.

– Правда?

На лицо Таннера набежало облачко – насколько позволяла его природная солнечность.

– Ну да. Разумеется. Она скучала по тебе.

– Поздравляю тебя со всем сразу. Со свадьбой, рождением дочери. Поздравляю.

– Спасибо, я так счастлив.

– Потом непременно расскажешь, а пока… где она?

– Наверное, в Скофилде с Грейси. Джинни Кросс приехала на каникулы.

Второй раз обняв парня, который стал его зятем, Клем пошел в Скофилд-парк. Деревья в Нью-Проспекте были живые на сто процентов, к стволам ревниво льнула кора без единого пятнышка, и каждый дом казался Клему дворцом. Влажная изумрудная трава, которую незнакомый мужчина вытряхивал, как мусор, из мешка для газонокосилки, стала бы лучшим лакомством для альпак. Клем остановился, снял свитер, повязал вокруг пояса, и мужчина с газонокосилкой посмотрел на него с подозрением. То ли почувствовал, что Клем его с кем-то сравнивает и мысленно критикует, то ли просто не любил хиппи.

Среди мамочек на детской площадке Бекки не оказалось, не было ее и за столами для пикника. В глубине парка располагалось бейсбольное поле с ограждением. Взрослые молодые мужчины, некоторые по пояс голые, играли в софтбол. На базе отбил подачу, послав мяч высоко над головой левого филдера, мерзкий тип, которого Клем помнил по старшим классам, Кент Кардуччи. Он вскинул кулак и с животным ревом побежал к первой базе.

Девушки (там, где такие парни, непременно толпятся девушки) стояли вдоль линии первой базы, вокруг алюминиевых трибун. На нижнем ряду возле Джинни Кросс расположилась Бекки. Выше прочих, такая же очаровательная, как прежде, точно королева среди придворных. Девушки ниже ростом сидели по-турецки на траве у ее ног, одна из них держала за ручки стоящего ребенка.

Первой Клема заметила Джинни Кросс. Схватила Бекки за плечо, и та тоже его увидела. Мгновение Бекки недоуменно глядела на Клема. Потом бросилась ему навстречу. Он раскрыл объятия, но она остановилась чуть поодаль. На ней была вельветовая куртка, некогда принадлежавшая Клему. Бекки улыбалась скорее недоверчиво, чем радостно.

– Что ты здесь делаешь?

– Приехал тебя повидать.

– Ух ты.

– Можно тебя обнять?

Она не вспомнила шутку, но шагнула к нему, обняла его одной рукой и тут же отстранилась.

– Все съезжаются домой на Пасху, – сказала Бекки. – И ты тоже.

– Я не думал о Пасхе. Я приехал увидеть тебя.

Кент Кардуччи на поле крикнул какую-то гадость.

– Идем, познакомлю тебя с Грейси. – Бекки подбежала к девочке, подхватила на руки. – Грейси, познакомься с дядей Клемом.

Малышка зарылась лицом в шею Бекки. Наверное, Клем показался ей волосатым чудовищем. Он поймал себя на том, что до этой минуты толком не верил, что сестра родила ребенка. Девочка была изящная, волосики, на макушке тоненькие и редкие, густели на висках: новый маленький человек, ех nihilo, ее мать сама почти ребенок. Клем помнил Бекки, когда той был годик. На его глаза вновь навернулись слезы.

– На, подержи, – сказала Бекки. – Она не сломается.

Под взглядами подруг Бекки он взял Грейси на руки. От малышки в свитере исходило тепло, ее переполняла энергия, она извивалась, тянулась к матери. С тех пор как Джадсон вырос, Клему не доводилось держать на руках детей. Он осторожно покачал племянницу, стараясь отсрочить неизбежный плач, но улыбающаяся Бекки не сводила глаз с дочки, словно напоминала, с кем ей лучше. Девочка захныкала, и Бекки взяла ее.

Клем не так представлял себе обстоятельства их воссоединения: на поле кишели парни, мускулистые от спорта, а не тяжелой работы, у алюминиевых трибун выстроились красавицы на любой вкус, одни из “Перекрестков” (Кэрол Пинелла, младшая сестра Салли Перкинс), другие из команды чирлидеров, большинство приехало из колледжей на каникулы, минимум одна так и осталась в Нью-Проспекте, и ни одна из них не сумела бы даже представить себе тот мир, в котором Клем прожил два года. Рубашка провоняла, джинсы в андской грязи, его тянет в деревушку Куэйяров. Нью-Проспект не изменился, Бекки явно оставалась душой его общества, Клем же и раньше держался в стороне, а теперь отодвинулся еще дальше. Ему хотелось поболтать с Джинни Кросс, она манила его сильнее прежнего, но Клем чувствовал себя настолько чужим, что стоял за оградой поля, наблюдал, как люди, которых он терпеть не может, играют в софтбол, и ждал, когда Бекки найдет для него время.

Грейси спала в хлипкой коляске, которую Бекки подкатила к ограде.

– Кое-кому нужно поменять подгузник, – сказала она. – Проводишь нас до дому?

– А ты как думаешь?

– Не знаю.

– Я приехал ради тебя. Получил твое письмо – и вернулся.

– А, ясно.

Она покатила коляску к тротуару, Клем двинулся следом.

– Я рад, что ты носишь эту куртку.

– Точно, – сказала Бекки, – она же твоя. А я так давно в ней хожу, что уже и забыла.

На тротуаре она нагнулась, всмотрелась в дочь.

– Красавица, – заметил Клем.

– Спасибо. Ты не представляешь, как я ее люблю.

Прямо перед ним стояла сестра, которую он любил больше всего на свете, такая же, какой ее помнил Клем, но его неожиданное появление, похоже, ничуть ее не тронуло. Бекки, поглядывая на Грейси, шагала с коляской к выходу из парка, и Клем испугался, что снова ошибся и лучше бы ему было остаться в Трес-Фуэнтесе убирать картофель.

– Бекки, – наконец произнес он.

– Что?

– Прости, что я пытался учить тебя жить.

– Ничего страшного. Я тебя прощаю.

– Я не хочу тебе мешать. Об одном прошу: дай мне возможность снова стать частью твоей жизни.

Она словно не слышала его и, пока они переходили Хайленд-стрит, не сказала ни слова. Вдали, у дома, замаячили высокие дубы. Клем подумал, что Бекки так его и не простила.

– Ты уже был дома? – спросила она.

– Нет. Сначала хотел повидаться с тобой.

Она кивком отметила эту честь.

– Мама недавно заходила. Заявилась без звонка. Приглашала нас завтра на ужин. Пыталась внушить мне чувство вины – мол, это последняя папина Пасха в Нью-Проспекте.

– Ну, в этом она права.

– Но я уже пригласила к нам родителей Таннера. Это первая Пасха Грейси. Я купила окорок.