!Фантастика 2024-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Проскурин Вадим Геннадьевич - Страница 841

Официант поставил на стол высоченные кружки с глинтвейном, и Вернон одобрительно произнес:

— Только в «Пафнутии» глинтвейн готовят правильно. Апельсины, корица и яблоко — все, как полагается.

Аурика осторожно придвинула к себе кружку, сделала небольшой глоток и почувствовала, как по всему телу разливается огонь, окончательно изгоняя память о морозе снаружи. В ее родном доме никогда не варили глинтвейн — зимы в Запольских землях мало чем отличались от поздней осени, так что в дополнительном обогреве не было надобности.

— А почему ресторан называется «Пафнутий»? — поинтересовалась Аурика.

— О, это презабавнейшая история! — Вернон откинулся на спинку скамьи и, катая кружку в ладонях, продолжал: — Пафнутием звали мраморного дога короля Зернуса. И он прославился тем, что, когда короля пришли свергать сыновья, Пафнутий лег на брюхо возле хозяина и зарыдал. Он не мог, разумеется, броситься на принцев, его надрессировали не трогать королевскую кровь, но отказался покидать Зернуса. Эта преданность так всех впечатлила, что собаку не разлучили с хозяином, они вдвоем отправились в изгнание, и Пафнутий умер от горя, когда скончался король.

Собака, лежавшая у камина, подняла голову, задумчиво посмотрела на гостей и снова опустила ее на тяжелые лапы.

— Этот пес тут в честь того Пафнутия? — предположила Аурика. Собака ей понравилась: она напомнила Хвата, который жил в будке рядом с флигелем сторожа. Гроза всей округи, Хват обожал Аурику и, когда она появлялась возле его будки, всегда выбирался, грохоча тяжеленной цепью, потом падал на спину, раскидывал в стороны лапы и приглашал чесать брюхо. Когда Аурика покидала дом, Хват тоскливо завывал, вскинув к небу громадную уродливую морду, словно чувствовал, что она уходит навсегда.

— Совершенно верно, — кивнул Вернон. — Здесь все очень верноподданническое, символичное и монархическое.

Официант притащил здоровенный поднос, на котором, поддетое на специальные металлические рогатки, красовалось громадное вепрево колено: поджаристое, ароматное, истекающее прозрачным соком. На подносе под коленом обнаружились маринованные овощи всех сортов и несколько соусов в белоснежных мисочках.

Запах действительно был просто невероятный, от него даже голова закружилась. Только теперь Аурика поняла, насколько проголодалась. И отчего-то ей стало очень весело.

— Ну вот, — довольно произнес Вернон. — Берите вилку, нож и отрезайте себе кусочки. Тут все просто и по-свойски, так что не стесняйтесь. Приятного аппетита!

Тарелок действительно не было. Глядя, как Вернон лихо орудует столовыми приборами, Аурика решила, что тоже не будет скромничать.

— Вы очень скептически отозвались о верноподданстве, — сказала Аурика, когда первый голод был утолен, а официант принес еще глинтвейна и выставил на стол вазочку с огненно-рыжими мандаринами.

Доктор усмехнулся, но усмешка вышла печальной.

— Я был наказан и прощен, потому что имел наглость выжить, — ответил он. — Но наказание не сделало меня другим, я по-прежнему не верю, что король назначен Господом и что он символ нравственности и добра.

— А во что вы верите? — спросила Аурика.

Губы Вернона снова дрогнули в улыбке, а в глазах мелькнули хитрые искры.

— Я верю в равенство людей, — ответил он. — В справедливость и ответственность. В то, что офицер не даст матросу в зубы, а крестьянка не будет кланяться карете вельможи. В то, что учиться и лечиться смогут все, независимо от сословия и состояния. В то, что ценны занятия человека, а не его происхождение. Моя вера, дорогая Аурика, выписана шпицрутенами на моей спине. И я не отрекусь от нее.

Произнеся все это с искренним пылким волнением, Вернон вдруг осекся, словно понял, что сказанул лишнего. Он снова улыбнулся, будто извинялся за свои слова, и принялся за мясо.

Аурика вдруг подумала, что кто-нибудь из посетителей наверняка узнает ее и по городу поползут слухи. Это мужчины могут ходить в бордели, а женщина не имеет права где-то бывать в компании кого-либо, кроме законного супруга. Ведь именно этого и добивается Вернон, напомнила себе Аурика и решила не расслабляться.

— Вы правы, — кивнула она. — Это действительно очень важно.

— Неужели вы мне сочувствуете? — холодно осведомился Вернон, словно что-то заподозрил.

— Да, — призналась Аурика. — Да, сочувствую.

Вернон вдруг посмотрел на нее совсем иначе, чем прежде. Так, словно увидел в Аурике друга.

Глава 4

СОН

Лиззи Хельт скончалась от потери крови, безутешные родители забрали ее тело домой — готовить к похоронам, а полицейский участок с самого утра штурмовали ортодоксы.

Дерек с трудом пробился к дверям сквозь пеструю толпу — от разноцветных лохмотьев рябило в глазах, а визгливые вопли и приплясывания баб на мостовой волей-неволей вводили в транс. Войдя в участок, он первым делом увидел Гресяна Рыжий стоял в коридоре, смотрел на себя в зеркало, и вид у него был такой, словно до этого момента он имел все основания утверждать, что выглядел иначе.

— Смотрите, Эдвард, — насмешливо произнес Дерек, расстегивая пальто. — Уведут у вас коня, а самого превратят в соломенную куколку.

Гресян обернулся и посмотрел на начальника с таким искренним страхом, что Дерек решил больше над ним не шутить. Парень все воспринимал всерьез.

— В куколку? — переспросил он. Гресян говорил медленно, язык у него заплетался, словно бедолагу только что хватил удар. — А коня у меня нету…

Дерек вздохнул. Ортодоксы были большие мастера на всякие пакости, в том числе и на гипноз. Надо бы Гресяну проверить вещи — наверняка у него сперли что-нибудь.

— Идемте, Эдвард, — произнес он и взял полицейского под руку. Думал, что тот будет упираться, но нет, он послушно пошел рядом, словно теленок на веревочке.

В уборной никого не было — полицейские тоже люди, не хотят мерзнуть на работе с раннего утра, когда можно подольше посидеть дома. Гресян покорно вошел за Дереком и, растерянно опустив руки, встал у раковины. Когда Дерек повернул кран и тугая струя воды ударила о фаянс, рыжий даже не шелохнулся. Стоял, смотрел, хлопал глазами.

Послал Господь помощничка, ничего не скажешь. Протянув руку, Дерек схватил Гресяна за шиворот и сунул рыжую башку под струю воды. Подействовало сразу: Гресян задергался, заорал что-то невнятное. Дерек подержал его еще минутку и выпустил.

Давнее средство помогло: к молодому полицейскому вернулась осмысленность во взгляде. Гресян хлопнул себя по карману и воскликнул:

— Кошелек! Кошелек подрезали! Там жалованье! Мне ж за квартиру платить!

Дерек вздохнул. Чего-то в этом роде он и ожидал. С ортодоксами всегда так, не могут они жить мирно и спокойно.

— Идите, Эдвард, приведите себя в порядок. Я с ними разберусь.

Он вышел на крыльцо как был, в сюртуке. Сразу же пробрало морозом до костей, волосы слиплись противными прядями, а пальцы онемели, но Дерек подумал, что не умрет от пневмонии, — за пару минут с ним ничего не случится.

— Thek kutiya kee bits ko chup raho! — отчетливо произнес он и добавил: — Thanik Tho!

Этого хватило, чтоб голосящий пестрый вихрь моментально заткнулся. На улице воцарилась мертвая звонкая тишина. На Дерека уставились смуглые физиономии, женские и детские, одинаково изумленные. Гхадажё, то есть человек, которому не выпало счастья принадлежать к ортодоксам по праву рождения, не мог говорить на их тайном наречии. И тем более не мог называть собравшихся гнойными тварями и советовать им заткнуться как можно скорее.

— Aapane adhikaaree ke pars le liya Gresyan, — продолжал Дерек. — Khmaro. Aatekely.

«Вы взяли кошелек офицера Гресяна. Верните. Немедленно».

Это вновь произвело впечатление. Кошелек нашелся сразу же, причем полный. Туда, похоже, еще и доложили несколько ассигнаций, от греха подальше — Гресянов кошелек не мог быть набит настолько туго, чуть не трескался. Смуглая чернокосая девушка, одетая гораздо приличнее своих товарок и родственниц, вышла из толпы и протянула кошелек Дереку.