!Фантастика 2024-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Проскурин Вадим Геннадьевич - Страница 1002

После того как Фрола Петрика сняли с дерева в загородном парке, Луш установил за деканом инквизиции неусыпный негласный надзор. Естественно, следившие не обнаружили ровным счетом ничего предосудительного: ночи, когда охранцы Луша умирали один за одним, господин декан проводил в объятиях своей новой пассии, имея превосходное алиби. Единственное, что насторожило государя при прочтении отчетов, был тот факт, что после убийства Вертуша-младшего Торн снял со своего счета довольно значительную сумму золотом, однако сам по себе этот факт ничего не значил. Господин захотел порадовать фаворитку очередным камешком, мало ли…

Камешек как раз и обнаружился – лебединую шею Софьи Стер украсил кулон с изумрудом размером с куриное яйцо. Когда государыня Гвель увидела декана со спутницей на карнавале, то по изменившемуся выражению ее лица Луш понял, что у супруги опять случится разлитие желчи от досады. А завидовать в самом деле было чему – украшение на шее девушки оказалось просто шикарным. Впрочем, стоимость камня Луш прикинул уже постфактум, когда поздней ночью готовился ко сну в своих покоях. А пока что он стоял в центре пышно украшенного зала и смотрел сквозь прорези маски на гостей. Каких только личин тут не было! Духи небесные едва не парили над паркетом на огромных белоснежных крыльях, морские девы в разноцветных рыболовных сетях кокетничали с языческими воинами в высоких шлемах, а из-за обилия цветов, тропических птиц и диких животных вообще было не протолкнуться. Среди роскоши карнавала Софья – без маски, в изящном, но простом платье – казалась самим воплощением искренности, чистоты и правды. Луш откровенно ею любовался – так не могут оторвать глаз от произведений гения, так смотрят на цветущее весеннее дерево после долгой холодной зимы, думая одновременно обо всем и ни о чем, не говоря ни слова и понимая всей душой: как хорошо, что я еще не умер, как хорошо, что я до этого дожил.

Луш никогда не испытывал никаких романтических чувств. Натура ли была такова или воспитание, но он оставался холоден ко всем тем эмоциям, что так красочно описывают поэты, и в юности, когда все переболевают восторженной любовной лихорадкой, не получил иммунитета от этой болезни. Даже к собственной супруге он никогда не испытывал ничего даже близко похожего на пылкую и страстную любовь. В один прекрасный день отец сказал, что пора жениться, и назвал имя Гвели, девушки из благородного древнего рода, жених и невеста обменялись портретами и парой любовных писем, наскоро состряпанных по шаблону и с грамматическими ошибками, и довольно, пора венчаться. Все строго и спокойно, по старинному брачному обычаю, все как у людей. Теперь же собственный благоговейный трепет почти пугал его – Лушу казалось, что если он подойдет к этой девушке, дотронется до нее, возьмет за руку, не говоря уже о большем, то у него просто остановится сердце.

Он как никто другой имел все права на эту красоту. Государю великой державы не принято отказывать ни в коем случае – да он и не сделал бы с ней ничего дурного. Разве садовник, холя и лелея драгоценную розу, думает о том, как сломать ей стебель или оборвать лепестки? Ни в коем случае. Поэтому Луш испытывал значительный моральный дискомфорт, глядя, как его розой владеет – другой. Государь люто ненавидел декана инквизиции, и у него в душе все переворачивалось и кипело от гнева, когда проклятый Торн с полным на то правом брал Софью за руку, обнимал ее в танце, что-то небрежно говорил, а девушка слушала, кивала и улыбалась той тихой особенной улыбкой, что словно озаряла ее лицо теплым ласковым светом. Это ненадолго, думал Луш, с усилием отводя взгляд от Софьи и раскланиваясь с многочисленными настырными придворными, которые его совершенно не интересовали. В его душе пробудилась темная уверенность в том, что нужно просто наложить лапу и прорычать: мое! – и чудесная роза будет расти в его саду.

Пока государь размышлял о том, как бы спровадить Торна с карнавала куда подальше, окаянный декан что-то сказал Софье на ухо и оставил ее развлекаться в одиночестве, с твердой уверенностью двинувшись в сторону столов, накрытых для фуршета. Луш пылко возблагодарил Заступника – вин было выставлено предостаточно, значит, декан, истинный поклонник выпивки на дармовщинку, на своих ногах оттуда не уйдет, и, выждав некоторое время для приличия, направился к девушке. Софья тем временем успела выскользнуть из бального зала на лестницу и с искренним интересом рассматривала мраморные статуи античных богов и героев, которые во множестве украшали коридор и лестничные площадки.

– Звезда снова освещает мой вечер? – произнес Луш.

Софья встрепенулась и сделала реверанс. Было видно, что девушка смущена вниманием со стороны его величества.

– Добрый вечер, сир, – негромко промолвила она, не поднимая на него глаз.

Луш подошел ближе и ощутил ее запах – очень тонкие и дорогие духи, сквозь которые едва уловимо пробивался теплый аромат ее кожи.

– Как вам нравится во дворце? – спросил Луш.

Софья улыбнулась и осмелилась, наконец, посмотреть ему в лицо. Удивительные медовые глаза смотрели ласково и доброжелательно.

– Тут очень красиво, ваше величество, – сказала она с нескрываемой радостью ребенка, попавшего в лавку со сладостями. – Картины просто изумительные. И статуи… Я раньше видела статуи только в церкви, но там не такие.

Ну еще бы там были такие, мысленно хмыкнул Луш, рассматривая вместе с Софьей колоссальную скульптуру Всепобеждающего духа. Статуя производила впечатление живой – казалось, крылатый посланник Заступника вот-вот сорвется с пьедестала и обрушит гнев Небес на головы несчастных грешников. Софья рассматривала его с благоговейным страхом. Удивительно, думал Луш: она жила на соседней улице, гнусный инквизитор просто пошел и купил ее. А я и не знал, что она есть. И не заметил бы ее, встреться мы на улице.

– А вы любите цветы, Софья? – осведомился Луш.

Девушка кивнула и радостно ответила:

– Очень люблю, ваше величество. Но, к сожалению, они уже отцветают. А так жалко!

Лето в Аальхарне было недолгим, и местные цветы постепенно увядали, грустно склоняя головы к траве. Луш довольно улыбнулся и взял девушку под руку – Софья вздрогнула от неожиданности, но руки не отняла.

– Тогда вам стоит побывать во дворцовой оранжерее, – произнес государь и повлек Софью к лестнице.

Успев за два часа карнавала устать от шума и пестроты масок, Гвель присела на кресло в той части зала, которая традиционно отводилась для отдыха монарших особ, и принялась приводить в порядок макияж, который, впрочем, нисколько не нуждался в коррекции. Настроения развлекаться и веселиться не было. Никакого. Гвель чувствовала, что сейчас расплачется. Фрейлины, которые при ее появлении заговорили было о театре и нашумевшей трагедии Дрегиля, дружно умолкли, повинуясь нервному мановению кисточки для пудры в руке госпожи.

И все ведь смотрят на эту гадкую девчонку! Даже старики министры, из которых еще в прошлом веке песок сыпался, глазок своих масленых с нее не сводят, что уж говорить о молодежи! Гвель шмыгнула носом и энергично плюнула в коробочку с тушью для ресниц, представляя, что плюет в физиономию этой девки. Так ей, так! Сперва бриллианты, а затем изумруд. И какой изумруд! Такого даже языческие государи не носили, а они-то знали толк в драгоценностях. Кому нужны эти жалкие камешки, которые сейчас украшают шею и руки государыни? Никто на них не смотрит, никто ее не видит, никому она не нужна – даже собственному мужу, который уже куда-то удрал под шумок. Наверняка напивается с кем-нибудь из старых приятелей, а до жены ему и дела нет.

– Ваше величество, добрый вечер.

Гвель оторвалась от своего зеркальца и увидела декана Торна. Ну надо же, трезвый. Кто бы мог подумать! Вроде совсем недавно все кабаки в столице обошел – а еще лицо высокого звания! – а сейчас только поглядите, благородный кавалер.

– А я на вас обижена, господин декан, – без обиняков сообщила Гвель и отвернулась.