"Фантастика 2023-195. Книги 1-17 (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 1413

— Нам надо в ситуации разобраться. Хоть чуть-чуть. Причем сделать это желательно сегодня. А тебе что, читать неинтересно?

— Да нет, интересно, конечно. Только поросенок так пахнет. Может, еще картошечки почистить?

— Поросенок скоро будет готов. А картошечки… пожалуй, надо почистить. Кстати, Зоя, мы тут у вас возьмем кое-что. Из старой одежды. Может, оно для вас ценное. Но нам это необходимо, иначе нам просто хана. Взамен можем оставить один из автоматов или вот — носовые фильтры. Это, конечно, маловато, но у нас больше ничего нет.

Рыжая девчонка сумрачно глянула на него.

— Чо тебе здесь, ярмарка? Картошечки ему. Берите что хотите, и проваливайте. А это чо?

— Где?

— Ну, вот это, у тебя в руках?

— Так это же ваше. В смысле, из вашего мира. То есть, ты же должна знать. Это носовые фильтры. Как противогаз.

— А… Ничего себе. Их, по-моему, нофили называют. Так это очень хорошая вещь, они даже в районе не продаются. Где вы их взяли?

— Хм. Да так. Случай подвернулся.

— Значит, правду про вас по радио говорили?

— А что про нас говорили?

— Ну… Что вы американцы, сбежавшие с зоны. Что вас ищут, скоро поймают. Что вы всех убиваете, что вы хорошо вооружены. И охрану перебили. Ну, и остальное там… Нет, остальное, наверное, брехня.

— Что брехня?

Зойка пренебрежительно махнула рукой, показывая, что не верит в остальное.

— Ну, ты же тут главный?

— Да у нас главного нет, хотя… Наверное, я.

— Что ты диверсант. Травил в детских садах Караганды воду. Да ерунда это. У нас когда кто ни убежит, всегда сообщают: террорист, диверсант, шпион. Иногда маньяк или убийца.

— А что, нормальные люди из лагерей не бегают?

— Бегут-то все, только мало кто удачно. А вот когда по радио объявляют, так всегда чего-нибудь соврут. А вы правда из лагеря сбежали?

— Нет.

— А откуда оружие? Его же нельзя носить в свободной зоне. Кстати, нофили оставь, хотя бы один. Я еще таких не видела.

Женька хмыкнул.

— Интересная у вас тут лексика. Свободная зона, это где вы с тетей живете?

— Ну да.

— М-да, сочетаньице. Я тебе четыре штуки оставлю. Тебе, тете, и про запас.

— Четыре нофиля? Нормально. Да за них можно несколько овец выменять.

— Ну и хорошо. Бери, у нас еще есть. А мы будем поросенка жарить почти с чистой совестью. Кстати, может, тетю тоже развязать?

Вовка, уже орудовавший ножом над чугунком картошки, вмешался в их разговор:

— Не надо. Тетя пусть еще посидит.

Рыжая девчонка замялась и ничего не ответила. Женька склонился над ворохом старого тряпья.

— Женька, смотри, что я нашла! — Юля сняла с верхней полки запыленную гитару. — Одной струны нет. Попробуй сыграть, а? Так давно музыки не слышали.

— Гитару я вам не отдам. — В голосе рыжей девчонки послышались прежние металлические нотки. — Это брата моего гитара.

— А где он сам?

— Он погиб два года назад. Хотя тебя… вас это не касается.

— Гитару мы оставим, Зоя. Мы только сегодня немножко поиграем, ладно? Только сегодня вечером. Кстати, Володя, развяжи ты ее тетку. Что ты как пацан, честное слово. На старуху обиделся.

Вовка пробурчал что-то невнятное и принялся развязывать веревки. Когда изо рта старухи, наконец, выпала пропитанная слюной тряпка, она отерла морщинистой рукой губы, глубоко вздохнула и снова принялась ругаться. На этот раз свою порцию получила Зойка.

— Дура стриженая, верблюжье копыто тебе в дышло, отдать поросенка за четыре затычки в нос, да чтоб тебя твои куры вместе с петухами затоптали на ферме, вся в дерьме, а туда же, активистка хренова, четырех затычек ей не хватает, вот заткнут тебя сразу четверо, доактивировалась до белых фонарей, мозгов нет и не было никогда, кретинка недоношенная, ты еще покажи им, где сало лежит, они тут все сожрут, дармоеды проклятые, набежали и книжки читают, не могла пять фильтров попросить? Продали бы три, хоть картошки бы купили, ох, вся в мамку свою, та такая же была дура, путалась то с матросом, то с путейцем, все по любви да по любови, ни хрена не нажили, в рот твою в бога душу снять, перевернуть и перед вторым заходом задницу расправить, один ветер в амбаре, зато техникум закончила, мозги полоскать научилась, вот правильно тебя, дуру, из комсомола-то поперли, лучше б замуж вышла, чем одну капусту целый месяц лопать, уже на ушах висит эта капуста, берегли картошку, берегли, теперь эти все сожрут…

— Тетя, — голос Женьки был предельно вежлив, но негромкий речитатив старухи сразу оборвался, — я разрешаю вам кушать, но запрещаю говорить. Не вставать с места и ни единого слова без моего на то согласия. Понятно?

Старуха кивнула. Затем придвинула к себе тарелку и удобно уселась, скрестив ноги. Крепко взяла ложку.

— Вы на нее не обижайтесь. — Зойка смотрела, как жадно ест ее тетя. — Она три года как из лагеря вернулась, ну и… Теперь всегда так. Раньше она хорошая была.

Тетя повернула к ней голову и неодобрительно взглянула на племянницу, не отрывая мяса от желтых зубов, но промолчала. На ее подбородок стекали жирные капли.

— Женька, ты ведь сыграть собирался.

— Ладно. Сейчас.

Пока скалолазы и хозяева наперегонки уминали поздний ужин, Женька старательно подкручивал колки гитары, время от времени тренькая струной, словно пытаясь добиться какого-то нового, удивительного звучания. Затем он быстро съел свою порцию мяса, вытер сухарем подливку и налил в пиалу чай. Шелест старых газет сразу стих. Петь Женька любил и умел, и все ребята это знали.

— Ну, Зоя… — Его пальцы в последний раз прикоснулись, почти погладили колки. — Слушай песни нашего мира.

И Женька, медленно перебирая струны, взял первый аккорд.

За окном уже мерцали звезды. Лампу погасили, зажгли огарок свечи, и по углам комнаты заколыхались причудливые тени. Тихий, чуть охрипший голос Женьки то ли пел, то ли говорил, то ли просто шептал прямо в душу:

Рыжая девчонка молчала. Глаза ее чуть заметно поблескивали в пламени свечи; казалось, в черной глубине зрачков вспыхивают искры. После Гребенщикова Женька спел несколько песен «Наутилуса», затем кое-что из «Агаты Кристи». На «Агате» скалолазы завелись и стали подпевать, прихлопывая ладонями в такт. Зойка тоже начала тихонько раскачиваться, губы ее что-то пришептывали. Старуха молчала, но видно было, что она внимательно слушает. Женька закашлялся и отхлебнул из пиалы остывший чай. Затем еще раз подтянул струны.

— Я прошу прощения за качество исполнения — Высоцкий.

Затем он спел «Балладу о любви» и «Охоту на волков».

Старуха встала, полезла в неприметный пыльный шкафчик, достала оттуда банку кизилового варенья и молча поставила его перед Женькой. Он внимательно на нее посмотрел и, выдержав долгую паузу, заиграл «Баньку», четко выговаривая слова.

Старуха плакала. В огромных, ставших удивительно красивыми Зойкиных глазах тоже стояли слезы. Она что-то шептала, будто молилась, а ее длинные, нервные пальцы с неухоженными ногтями безжалостно теребили кусок, оторванный от скатерти. Пламя умирающей свечи металось по стенам, граненый стакан на столе мерцал бликующим оранжевым огнем.

Женька поскреб подбородок и с сожалением отодвинул гитару в сторону.