Хорея - Кочан Марина - Страница 19

Я хочу найти твою вещь, которая будет теперь со мной. И беру кожаную коричневую обложку для паспорта и крошечную фотографию на документы, которую можно положить в кошелек. Традиция носить фото в кошельке чем-то схожа с тем, чтобы хранить фотографии ушедших на войну и надеяться, что они вернутся.

Летом после смерти бабушки мама вынесла все вещи из гостиной к ней в комнату, превратив помещение в склад. Она наняла бригаду рабочих и сделала ремонт. Натяжные потолки, ламинат и новые обои — теперь гостиная была самой чистой и ухоженной, свободной. Все старое из нее было убрано, а новое еще не появилось. Я приехала на каникулы, сестра пришла в гости вместе с моими племянницами. Мы занесли в гостиную наш старый проигрыватель и водрузили его на журнальный стол, единственный предмет мебели из прошлого. Большое пустое пространство словно приглашало нас всех на танец. И я поставила Rolling Stones.

Под песню Paint It Black я побежала вдоль стен, описывая круг. Потом я схватила зеленый пластмассовый обруч, прислоненный к стене, и надела на себя. Я подбежала к маме, накинула на нее обруч, и мы побежали вместе.

— Это наша машина, — сказала я, задыхаясь от смеха и быстрого бега.

Роллинги ввели нас в абсолютный экстаз. Мама, словно давя на ламинате «два окурка вместе», танцевала твист. С ней можно славно повеселиться, когда она в настроении. Это был наш танец-обновление.

У песни, под которую мы так весело отплясывали, оказался горький смысл. Но в ней была энергия, и нам незачем было вслушиваться в слова. Мы отгородились от мрака, от плохих мыслей, от чувства вины. Мы отгородились от прошлого, потому что в настоящем оставались только мы.

Я еще не знала, что позже захочу прожить горе. Что мне придется снова и снова возвращаться к тем дням. Искать причины. Искать дороги, на которые можно было свернуть, выбрать другие пути. Что буду слишком часто думать о тебе.

Смерть не сразу освободила место для тоски и для памяти. Я слишком мучительно и долго ожидала конца. Смерть похожа на музыку. В музыке всегда есть финал, финальные ноты, финальная ритурнель. И когда мы слышим ее, уже догадываемся — это конец. Мы ожидаем конца. Только заслышав, мы всегда думаем о том, что это закончится. Можно ли слушать, не ожидая финала, проживать каждую ноту? У меня никогда не получалось, я всегда смотрю, сколько еще страниц остались непрочитанными в книге, я тороплю события, я хочу видеть нос автобуса, который еще не приехал.

Глава 6

В феврале Сава уже ходит сам по улице. Его ботиночки проваливаются в глубокий снег, скользят на льду. Он падает на четвереньки, потом садится на попу и, сменив угол зрения, какое-то времярастерянно озирается по сторонам. Потом онснова встает, делает первый неуверенный шаг, проверяет себя и дорогу. Теперь он может выбрать маршрут. Его уверенность растет. В одинморозный день, когда мы идем в сторону карьера, он отпускает мою руку. Сава идет вперед, переваливаясь, словно большая утка. Не оборачивается. И в этот момент я понимаю, что нуждаюсь в нем даже больше, чем он во мне. Я догоняю его и снова беру за руку, мы вдвоем скользим по тротуару и крошечными шагами идем к спуску на лед. Захочет ли он прикасаться ко мне, если я заболею?

Ночью я просыпаюсь оттого, что мне жарко. Сава у меня под боком пылает, словно головешка, которую достали из костра. У него жар, и это впервые, когда у него поднялась температура. Он спит и во сне ворочается, простынь под его макушкой влажная. В темноте, натыкаясь на углы комода и кровати, я пробираюсь на кухню и шарю в аптечке в поисках градусника. Мне не с первого раза удается засунуть градусник в крошечную подмышку, он выскальзывает, мои руки тоже мокрые от волнения. Я приняла в себя его жар, слишком долго грелась у этого костра.

Сава просыпается и недовольно хнычет. Леша просыпается тоже, и я замогильным голосом сообщаю ему:

— У Савы температура тридцать девять.

Я хочу вызвать скорую, но Леша предлагает дождаться утра. Мы даем Саве детский нурофен, и он засыпает. Но я не сплю. Я прикладываю мокрую холодную тряпку к его ножкам и ручкам, дую ему на лоб и думаю только о том, что это может быть все что угодно.

Утром Сава просыпается с холодным лбом. Впивается в мой сосок, с силой сжимает его и треплет, и у меня текут слезы. Я жду, пока он успокоится, разожмет челюсти, поднимаю ему верхнюю губу и вижу, что десна распухла. Сквозь нежно-розовую кожу режутся два острых клыка. У меня на сосках кровавые трещины. До них невозможно дотронуться, словно это вулкан, который взорвался и теперь весь в подтеках и ранах. Днем температура снова начинает подниматься, и Сава лежит на мне сверху, как покрывальце.

Зубы Савы волновали меня еще до того, как стали резаться. Я заранее купила крошечную щетку и пасту. Мысль о том, что когда-нибудь на его зубах появится кариес и мне придется вести его к зубному, пугала меня. Мои зубы к тридцати были все залатаны большими пломбами.

В двадцать три года я случайно узнала, что у меня тридцать пять зубов. Я сделала панорамный рентгеновский снимок у врача, перед тем как поставить брекеты. Три лишних зуба. Два внизу, где-то внутри челюсти, за основным рядом, и один — сверхкомплектный зуб мудрости сверху. Я смогла нащупать нижние твердые бугорки языком. Странно, что я не замечала их раньше.

Когда их вырезали из меня под местной анестезией, в десне остались две кровавые ямы. Спустя неделю в одной из ям я нащупала острый край и рассмотрела его в зеркало. Белая острая палочка торчала посередине ямы, как будто оголенный корень дерева.

— Это ваша кость, — сказал врач, когда я снова вернулась в больницу. — Сейчас я ее подпилю.

Когда у меня обнаружились лишние зубы, я в очередной раз вспомнила о том, что после Чернобыля родились люди с лишними головами, почками или сердцем. И что мне еще повезло. Я не знаю, почему мой отец рисковал здоровьем — своим и заодно моим.

Я не знала ничего о Чернобыле и папе, пока не написала его коллеге — она тоже была там. Я попросила у мамы номер тети Нади. Та ответила почти сразу: «Есть книга воспоминаний, изданная к юбилею трагедии. Она должна быть в вашей домашней библиотеке, у папы. Или посмотри в библиотеке научного центра Коми».

У папы книги не нашлось. В две тысячи девятом, когда она вышла, он уже не читал книг. Я нашла ее в библиотеке: раритет, двести пятьдесят экземпляров, — бережно обернула в бумагу, чтобы не помялась тонкая обложка. Я предвкушала тайное знание. Названия рассказов были лирическими, они обещали это знание, обнадеживали:

Но внутри я нашла уже знакомые слова, умело прячущие все увиденное, делающие его ровным, не дышащим: трагедия, война, беспрецедентная авария, зона отчуждения, истинные масштабы, боль, слезы на глазах, десятилетиями накопленный опыт, секретная обстановка, личное мужество. Эти слова — металлический саркофаг. Под ними надежно скрыты все чувства и эмоции.