Избранные циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Величко Андрей Феликсович - Страница 1039

Как там про него потом напишет Пушкин? Кажется, «на троне вечный был работник». Да, от работы царь не бегает, и, главное, я уже заметил в его характере любопытную черту – он любит учиться и с уважением относится к тем, кто его учит. То есть за время нашего знакомства я стал для него почти непререкаемым авторитетом в технике. Ну а политические советы я всегда старался всунуть между техническими, да так, чтобы они не особо выпирали. Вот и сейчас я ждал, когда царь вернется к циркулярке в приложении к воронежским верфям. И действительно, покончив с ухой, он сказал:

– Сей механизм заменил пятьдесят работников, а ведь мы его пользовали неумело. Научившись, можно заменить сто. Вот бы мне в Воронеж хоть один такой!

– Одного и только в Воронеже мало, – возразил я. – Сделать-то мы их можем, чем ты за них заплатишь, тоже договоримся, но ведь техника требует ухода, или, как у нас говорят, регулярного обслуживания. Значит, тебе надо заранее готовить людей, причем не абы каких. Вот, например, что можешь сказать про паренька, который обрезки собирал и в топку их подбрасывал?

– Отца его, Афоню, знаю, – чуть растерялся Петр, – отрока же сего раньше не видел.

– А он, между прочим, с полуслова понял, что такое манометр и как надо соизмерять его показания с потребным количеством топлива, – пояснил я. – Вот тебе первый: его только подучить малость и получится готовый сменный мастер. Остальных сам ищи и учти, что среди мужиков смышленые встречаются ничуть не реже, чем среди дворян, их просто заметить труднее. И вернемся к циркуляркам. Эта останется здесь на нужды будущего Донецка. Для воронежской верфи я тебе в следующий раз привезу побольше. И еще одна пригодится в Таганроге – тут тоже надо верфь ставить. Кстати, что это там за возня в бухте метрах в трехстах от «Кадиллака»? Вообще-то о таких вещах предупреждать надо, а то мало ли чего капитан подумает.

– Не предупредили? – вскочил Петр. – Хотя ты-то откуда знаешь – сюда же гонца не было?!

Вообще-то мы с Колей Бариновым только что побеседовали на эту тему по радио, и в конце разговора я велел отправить юнгу на ют – тренироваться в сигнальной азбуке адмирала Макарова. Поэтому я просто показал царю на размахивающего флажками паренька.

– Ну, Данилыч, погоди, вот я тебе… нет, смотри, пошла лодка!

– За это время снайпер с корабля мог десять раз перестрелять всю ту команду, поэтому в следующий раз пусть предупреждают заранее. Так чего им там надо-то?

– Есть у меня задумка на той отмели построить рукотворный остров, а на нем форт, чтобы защищал бухту с моря, – вот сейчас и меряют глубины. И что ты там говорил, какой… э… снайпер?

– Такой островной форт лучше в Керчи делать, когда ты ее возьмешь, – хмыкнул я, – а если не возьмешь, так он и тут будет не больно нужен.

Пожалуй, следует сделать небольшое отступление. Наверное, многие помнят место в «Семнадцати мгновениях весны», где Штирлиц утверждает, что в разговоре запоминается последняя фраза. Это не совсем так, если, конечно, беседуют не дебилы. Но вот на отношение ко всему услышанному конец беседы действительно влияет очень сильно. И теперь, когда я уже сообщил Петру все, что было запланировано на сегодня из стратегических установок, следовало закончить наш разговор чем-нибудь эффектным, что будет потом долго вспоминаться, причем в положительном плане. Именно из подобных соображений я пояснил:

– Снайпер – это отличный стрелок, вооруженный дальнобойным оружием. Слышал про нарезные штуцеры?

– Не только слышал, в руках держал и даже стрелял из него. Бой, конечно, хороший, но больно уж дорогая штука. И главное, перезаряжать ее долго, у меня так минут десять уходило.

– А сейчас я покажу тебе, как делают штуцеры в Австралии. Где бы тут пострелять, чтобы не переполошить весь лагерь?

Я сходил в свою палатку за штуцером и всем необходимым для стрельбы, вручил Петру мишень, и мы отошли от лагеря на полкилометра. Там царь отмерил двести своих шагов, которые были по метру, если не больше, и воткнул в землю шест с ростовой мишенью. Потом вернулся и с интересом уставился на извлеченный из чехла штуцер. Действительно, тут было на что посмотреть – у оружия полностью отсутствовала вся задняя часть ствола. То есть оно было предназначено для стрельбы вроде как унитарными патронами, только они имели толщину стенок «гильзы» в восемь миллиметров и не вставлялись в ствол, а просто насаживались на его выточку и контрились затворным рычагом.

– Значит, рычаг вверх, вставляем патрон, рычаг вниз, взводим курок, передергиваем рейку затравочной коробки, чтобы на полку подсыпался порох, и стреляем. Планка прицела уже стоит во втором положении, это как раз на двести метров. Вот восемь заряженных патронов, пробуй. Кстати, я дарю тебе этот штуцер, только постарайся не показывать его англичанам, да и своим без разбору тоже ни к чему.

Глава 15

Очень давно, где-то лет за триста с хвостиком до рождества Христова, в Древней Греции жил знаменитый ученый по имени Аристотель. Даже такой дуб в древнейшей истории, как я, и то слышал про его великие деяния. Наверняка не все, но три его эпохальных свершения мне были известны.

Первое – он внес неоценимый вклад в становление философии. Ладно, с кем не бывает, тем более что я эту науку толком никогда не знал, а после сдачи экзамена и вовсе забыл.

Второе его деяние имело куда большее практическое значение. Сей ученый муж был воспитателем Александра Македонского и, судя по успехам его ученика, добился на этом поприще выдающихся результатов.

Но в моих глазах все это было всего лишь прелюдией к главному. Итак, успокойте дыхание и сосредоточьтесь, это поможет вам глубже оценить все величие следующего подвига Аристотеля. Он сосчитал количество ног у мухи. И получил восемь!

Я долго думал, как он смог достичь такого. Первая мысль – в момент подсчета ученый был нетрезв до удвоения в глазах – не объясняла выведенной им цифры: ведь в этом случае ног было бы двенадцать. Но потом меня осенило – наверное, ему попалась муха, которой кто-то уже оборвал пару лапок. И вот, в очередной раз хлебнув из амфоры, ученый недрогнувшей рукой вывел на пергаменте: восемь.

Дело тут не в том, что старик ошибся. И даже не в том, что он не проверил результатов подсчета, хотя для хоть сколько-нибудь серьезного ученого это обязательно. Но его ошибку заметили только в конце восемнадцатого века! Попробуйте соврать что-нибудь так, чтобы в ваше вранье верили аж две тысячи лет подряд, и это при том, что установить истину может любой и за пару минут! Уверяю, вряд ли у вас получится. Ибо, при всем моем уважении к вам, вы все же не Аристотель.

Честно говоря, я немного сомневался в истинности всей этой мушиной истории, но во время второго визита в Англию получил совершенно железное подтверждение. Как-то раз Вильгельм привел ко мне какого-то ученого сморчка из Королевского общества и попросил описать ему животный мир Австралии. Я между делом спросил, сколько ног у европейской мухи, и с удовлетворением услышал, что их ровно восемь. После чего у меня разыгралось вдохновение, и я наплел ученому такого, что в ту ночь мне пришлось вместо посещения Элли корпеть над тетрадкой, в которую записывалась австралийская флора и фауна, ибо к утру я вполне мог забыть как минимум половину из рассказанного.

Но к чему это говорится? Перед своей эмиграцией в прошлое я скачивал из Интернета все, хоть самым краем относящееся к истории оружия и вообще техники, и среди прочего мне попалась довольно любопытная статейка. Вообще-то там рассказывалось о первых броненосцах, но в качестве иллюстрации утверждалось, что бомбическое ядро изобрел некий француз по имени Анри Пексан в начале девятнадцатого века. Для далеких от истории техники поясню, что речь идет о стрельбе полыми ядрами с порохом внутри.

Правда, это сразу показалось мне сомнительным – больно уж поздно! – и я полез искать подтверждения или опровержения. Второй источник утверждал то же самое – Пексан, тысяча восемьсот девятнадцатый год. Третий… десятый… я пожал плечами и принял это как данность. Но все же как-то раз спросил у Петра, знаком ли он с бомбическими пушками.