Сказки тени (СИ) - Сомору Войцех - Страница 60

— Одаряю род людской…

— Свет солнца отрекается от вас…

— Речь Бездны даруется вам…

— Украденное вами да утечёт от вас…

— Ворожба да проснётся в вас…

— Да вернётся вам то, из чего вы созданы…

— Пороки ваши да проложат путь вам…

— Лишая братства и родства.

— В Бездну, из которой нет возврата.

— Чувства. Разум. Знания. Тень подражала и перенимала. И да вернётся это в Циян и не будет вам доступно никогда.

— Сила. Власть. Тайны. То, что Небо скрывает и не даёт вам. И да не отдадите вы это никому.

— Пока не поглотите сами себя.

— Пока не вернёте Тени то, что отнято.

— Миру вашему не будете дороги.

— Пути пока не проложите.

— Кровью брата своего заклинаю.

— Сердцем своим заклинаю.

— Во веки веков.

— Во веки веков.

И когда Юнсан завершил проклятие, солнце вспыхнуло так ярко, что те, кто смотрел в этот миг на Небо, ослепли.

А Ида вырвала коготками своё сердце и съела его, опадая на землю и растворяясь в проклятии своём.

***

Тао очнулся в городе дэви. Он не помнил, чем закончился тот день, а Юнсана и след простыл, но его успокоили, сказав, что тот занят похоронами брата. Катаклизм в Цияне удалось взять под контроль, но последствия были слишком чудовищны для людей. Смертные тоже видели битву двух драконов и занесли этот страшный день в историю как Раскол, сочинив легенду о великом лун-ване, победившем древнее зло.

Но Юнсану было не до человеческих россказней. Кровь его брата проникла в землю слишком глубоко, и он поднял горы, чтобы похоронить её. Юнсан сжёг тело, но вот сердце Оэлуна, даже мёртвое, огню не поддавалось. Оно оставалось холодным, как лёд. Дочерна отравленное Бездной, сердце вытягивало жизнь из всего, к чему прикасалось, словно пытаясь найти силы сделать новый удар. Оставлять его вблизи от людей было невозможно, и Юнсан улетел на крайний север, построив гробницу и спрятав сердце Оэлуна там. И с каждым годом холод сковывал эти земли всё крепче.

Но если Циян пытался восстановиться, то Сораан приходил в упадок. Проклятье Юнсана казалось чем-то невозможным — ни одному дракону не под силу было сотворить подобное. И лишь в полном отчаянии — убив больше себя, чем младшего брата, — и с тремя жемчужинами, Юнсан смог сделать слова былью. Ракшасы, младшие братья асур, обезумели практически сразу, теряя контроль над своим обликом и бросившись на поиски любой жизни, что могла хотя бы на секунду утолить их голод. Сами асуры зверели медленно, но пугающе, забывая свои личности и постепенно теряя чувства. Иду больше никто не видел, но Заан и Цен знали, что произошло.

Она, съев своё сердце, растворила себя в тенях, а среди людей стали появляться те, кто начал творить чудеса. Сначала простые и красивые, но с каждым новым колдовством они больше приносили скорбь, чем радость. Говорили, что голос из Тени ведёт проклятых и рассказывает им о речи и письменах, с помощью которых можно добиться всего, что только пожелаешь. Но чем сильнее давило проклятие Юнсана, тем тяжелее давалась речь. И вот уже первый проклятый, сказав вслух колдовские слова, умер, истекая кровью. Да и жили эти люди недолго, вспыхивая ярко, получая всё, что хотят, и погибая тяжело и страшно, ведь с каждым заклятием пропускали через себя Бездну.

Тогда один проклятый догадался не говорить, а писать.

И назвал он записи печатями.

И прозвали его шэнми.

Все разломы в Бездну, даже в Сораане, разорвало проклятие, но этого было мало. Как ни старался Юнсан, оставались Старшие, которые, пусть и растеряли чувства, сохраняли рассудок. Хоть теперь это напоминало пытку, но Заан и Цен могли контролировать остальных. Сораан всё больше походил не на город, а на псарню. Но отруби вожаку голову — и Бездна породит ему замену, это знал даже Тао.

— Если Бездна не может создать кого-то на замену, пока асура жив, почему вы не поймали до сих пор Заана?

— Я боюсь, если бы это было так легко, то он всё равно убил бы себя, чтобы кто-то пришёл вместо него.

— А вы поймайте так, чтобы он не смог этого сделать.

Юнсан вспомнил эти слова, когда следил за проклятыми, которые придумали печати.

И однажды он вернулся в Сораан.

Но не для того, чтобы драться.

И Юнсан был первым, кто сотворил печать, способную заковать демона.

И запечатал он в ней Заана, сильнейшего из трёх Старших, а печать бросил на дно океана, дабы никто и никогда не смог его освободить. Речь Тени обернулась против самой Тени, и знание это дошло до тех проклятых, которых потом станут называть шэнми.

Запертый в печати, Заан не мог умереть. Но и выбраться тоже. А значит, у асур больше никогда не будет вожака.

И несмотря на то, что разломы в Бездну всё равно открывались раз в год, хотел этого Юнсан или нет, несмотря на то, что Цен успел сбежать, а Ида создала проклятых, это были лишь трудности, которые стоило решить, чтобы раз и навсегда избавить Циян от тени, что он отбрасывал.

Пройдут годы, и обезглавленная, движимая лишь голодом, Бездна пожрёт сама себя.

По крайней мере, должна.

А где-то на крайнем севере, который люди назовут Линьцаном, мёртвое сердце Оэлуна сделало удар.

Эпилог. Отвращение.

Под ногами хрустела зола и обугленные куски черепицы. Пахло гарью, разрухой и сыростью, а каждый шаг поднимал в воздух густые пепельно-серые облака, противно липнущие к одежде и босым ступням.

На четвёртую неделю без работы Дэмин совсем отчаялся. С тех пор, как его вышвырнули на улицу, он уже долгое время жил впроголодь, и теперь с нарастающим беспокойством ощущал, что стремительно слабеет. Его постоянно клонило в сон; тело становилось тяжёлым. Сегодня утром он с трудом разлепил глаза и подумал, что вскоре настанет день, когда он уже не сможет подняться.

В мастерской господина Тан можно было надеяться хотя бы на тёплый угол и чашу риса, а на воровстве и попрошайничестве долго не проживёшь. За воровство легко было расплатиться руками, а прохожие гораздо чаще пинали его, чем снисходили до подаяния.

Впервые Дэмина сюда привело любопытство. Люди собрались со всего города — оглушённые, с дикими взглядами, жаждущие мести за пережитый кошмар. Они следили за пожаром, пляшущим на изогнутых крышах, за треском голодного пламени, стремительно пожирающего хрупкие деревянные дома. Солдаты в драконьих масках щитами оттесняли толпу, а жрец за их спинами сыпал проклятиями и долго что-то кричал. Цепенящий ужас, сковавший столицу в последние дни, быстро сменился злобой; за громкими речами слышались одобрительные возгласы толпы. Жгли резиденцию придворного шэнми, человека, которого называли шэнми — человека, которого должны были казнить на рассвете, но позволили ему унести с собой жизни сотен людей.

Жрец говорил о жертвах, о чёрной магии и преступлениях перед Небесами, и его слова, казалось, заставляли гореть ярче ревущий пожар. Огонь поднимался волнами, принимая зловещие формы; здания складывались, заменив тротуары обрывами, заглушая крики по ту сторону ворот. Сжигали всё, что было связано с шэнми: от проклятых печатей до последней девки из прислуги, чтобы не осталось ни следа, ни воспоминания, ни даже тени его. Огонь должен был очистить землю и осквернённые души, но Дэмин чувствовал в пламени что-то другое, знакомое, что-то ещё. Люди пятились, не в силах оторвать взглядов, заворожённые ужасом, а он застыл на месте, повернув лицо к бешено мечущимся теням.

И, когда пламя затихло, он впервые услышал. Услышал звук, тихий, как шёпот, зовущий его за собой.

Дэмин ещё раз огляделся, убедившись, что вокруг никого нет, и бесшумно проскользнул за ограду. Маленький, тощий и лёгкий, он ловко взлетел по камням и пролез через узкий пролом, цепляясь за уцелевшие булыжники костлявыми руками. Спрыгнув на землю, тут же метнулся за угол и затих, осторожно выглядывая в поисках патрульных.