"Фантастика 2023-128". Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Малицкий Сергей Вацлавович - Страница 1119

Хотелось волком выть.

Так прошло еще два дня. В одиночестве и изоляции.

Давило на психику так, что хотелось позвать инквизиторов обратно и умолять, чтобы они со мной поговорили.

А на третий день после отправки записки кирасиры мне принесли номер «Королевской хроники», где была большая статья про меня. Заголовок гласил: «Хуже смерти умаление чести». И там все прописано про меня. Про мое добровольчество. Про тягу к знаниям. Про мои геройства. И про ранение. И про мои изобретения, которые помогли королю отстоять форты и город. По центру страницы на четверть первой полосы моя большая парадная фотография со всеми наградами, сделанная в ателье Шибза. Ну да, у него же негативы остались. Заканчивалась статья фразой, что «наше общество сошло с ума, раз позволяет творить такое».

Но главное в статье было даже не это, а — не знаю, как уж оно фотографическому художнику удалось — интервью в тюрьме с одним из Пшеков, который рассказал, что контрик-лейтенант, тот, который клоун-бургграф, пообещал им заменить расстрел каторгой, если они меня оговорят, что я их сообщник. Причем лейтенанта называли прямо по фамилии и делали вывод, что такой карьерист способен в своем честолюбии пойти даже не по головам, а по трупам. Трупам своих, а не врагов, что характерно.

Подписи не было. Статья редакционная. Учитывая, что данный листок является официальным королевским органом, то… Глоток чистого воздуха в затхлой подвальной камере, вот что для меня значила эта статья.

От раны и голода я перестал ходить на прогулку. Сил не было.

Но прошли еще сутки, и по-прежнему никому я был не нужен.

Как это больно — падать с вершины надежды в пропасть отчаяния. Я уже понял, что расстрельной стенки мне не избежать.

Сволочи эти дворяне Тортфорты. Наследственные сволочи. Тут и удивляться нечему. Не были бы они такими сволочами, не стали бы никогда баронами.

29

Что делать голодающему? Все врачи советуют в такой ситуации побольше спать. Чему я и следую. И так хорошо следую, что потерял уже счет дням.

Но металлический скрип открываемой двери камеры меня разбудил, зараза.

— Ваш завтрак, господин фельдфебель, — услышал надоевший голос усатого вертухая из кирасир.

— В задницу его себе засунь… У меня голодовка, — буркнул я привычно, не открывая глаз, и повернулся на другой бок.

Кстати, я уже могу ворочаться. Знать, на фоне голода рана стала быстрее заживать. Не зря больные животные голодают. Сколько раз видел это у кошек и собак. Когда болеют, они только пьют.

— А со мной, значит, фельдфебель, завтракать вы брезгуете, — раздался смутно знакомый голос.

Разлепил глаза. В камере в снопе света из-под подпотолочного окна стоял низкорослый генерал артиллерии в полном параде с кучей орденов на груди и шее. И даже широкой красно-белой орденской лентой через плечо.

— Простите, господин генерал, что встречаю вас не по форме, но особые обстоятельства вынуждают меня к этому — увы, ослаб я от голодовки протеста, на которую никто не обращает внимания, — пробормотал я, лихорадочно соображая, что бы это могло значить? — Понимаю, вы пришли зачитать мне приговор… Я могу набраться смелости назначить вас своим душеприказчиком, чтобы вы, после того как меня расстреляют, отослали бы мои вещи близким. На гору Бадон, что в Реции.

— Да?.. — ошарашенно удивился генерал. — Я и в первый раз заметил, что вы нахал… Но что вы дойдете до такого — даже представить себе не мог. Но я согласен. Если ваша смерть произойдет на территории моего королевства, то я стану вашим душеприказчиком.

Тут я и сообразил, кого мне этот голос напоминает. Короля Бисера Восемнадцатого. Собственной персоной.

— Вы о чем-то сожалеете, фельдфебель?

— Только о том, ваше величество, что умираю невинно обесчещенным.

Король повернулся к двери.

— Доктор, приступайте к своим обязанностям, а мы тут пока накроем стол к завтраку. А то ведь так и время обеда скоро настанет, а я-то голодовки не держу.

Король шутит?

Король шутит…

Король шутит!

Что бы это значило?

Принесли табуретку, на которую поставили таз с теплой водой. Меня два дюжих санитара раздели, ловко обмыли, сменили повязку. И обрядили в новое чистое белье хлопковой бязи.

Доктор осмотрел мою рану и вынес вердикт, что жить я буду.

Санитары натянули на меня новые темно-синие штаны из дорогой диагонали с красным кантом по шву. Красный однобортный мундир на восьми золоченых пуговицах. Удивительно, но мои награды были на нем уже пришиты. Может, и не мои, а дубликаты. А с правого плеча свисал золотистый аксельбант. Петлицы были те же — артиллерийские, с тремя семилучевыми звездочками старшего фельдфебеля.

На ноги мне надели тонкие носки и шнурованные ботинки с черными крагами, перехлестнутыми крест-накрест ремнями.

Осторожно подняли, подпоясали златотканым поясом и, подведя под руки к столу, бережно усадили на стул.

Второй стул у накрытого стола занимал король. Сидел он на нем, широко расставив ноги в черных брюках, меж колен держал саблю с богатым эфесом, украшенным мелкими драгоценными камнями. С эфеса свисал красно-белый темляк.

Король внимательно смотрел на меня своими хитрыми серыми глазами. Избыточная полнота его лица, замеченная мною при награждении во дворце, исчезла. И вообще выглядел он очень бодро и свежо.

Я молчал, не зная, как себя вести в таком экстраординарном случае.

— Онкен, — подозвал король своего генерал-адъютанта.

И когда тот приблизился, спросил:

— Как ты находишь нашего героя?

— Выглядит неважно, ваше величество, но если его откормить, то, думаю, он будет в полном порядке.

— Я того же мнения, — кивнул король. — Ну, что там у нас на завтрак? — внезапно переменил он тему.

Тюремный стол, как по волшебству застеленный белоснежной скатертью, уже был накрыт на три серебряных куверта: две ложки, три вилки, две маленькие ложки, три ножа и льняная салфетка в серебряном кольце лежали возле каждого прибора. И одинокий колокольчик на прямой ручке рыбьего зуба.

Адъютант подтащил себе табурет, сняв с него таз, и сел за стол третьим.

И пошли гуськом в камеру самые настоящие поварята в белых полотняных колпаках.

Накрыли стол скромно… для короля, по моим представлениям. Мне же вообще поставили только чашку с бульоном и блюдечко с чесночными гренками.

— Кобчик, поверьте моему опыту, — участливо произнес королевский адъютант, — но после двухнедельной голодовки не стоит набрасываться на еду. Можно даже умереть от невоздержанности. Так что пока это весь ваш завтрак… Ну и чай еще будет сладкий. Потом врачи приведут вас в порядок специальной диетой. На этот раз в самом настоящем санатории — в королевском «Оленьем парке».

Поели молча.

Когда допили чай, я спросил:

— Осмелюсь поинтересоваться, ваше величество, этот завтрак символизирует то, что я думаю? Знак королевского правосудия?

— И королевской милости, — дополнил монарх, вытирая губы салфеткой.

— Могу я узнать ваш вердикт в отношении фигурантов этого дела?

— Конечно. Это твое право. Ты его, можно сказать, выстрадал.

Король вынул золотой портсигар, достал из него бежевую пахитоску, а адъютант мгновенно поднес сюзерену горящую спичку. Когда только успел?

Я возражать, естественно, не стал. Что-то мне подсказывало, что в этой камере мне больше не жить.

— Итак… — продолжил король, выдохнув сладковатый вкусный дым первой затяжки. — Семейство Пшеков повешено в полном составе сегодня утром во дворе тюрьмы. За разбой и оговор офицера — им бургграф пообещал каторгу вместо виселицы, если они дадут на тебя ложные показания. Но королю своему они врать не посмели. Сам бургграф Леппе-Тортфорт разжалован в рядовые и отправлен на передовую. В окопы укрепрайона. Следовало бы его, конечно, расстрелять за то, что он совершил, но император его помиловал. Все же Тортфорты влиятельный клан, а соображения лейтенанта лежали исключительно в карьерной плоскости. Ротмистр отправлен на Западный фронт — командовать эскадроном, как не справившийся с порученной ему ответственной службой. Старший фельдфебель артиллерии Савва Кобчик очищен от подозрений. Все.