Последний снег - Джексон Стина - Страница 2

Симон, не обращая на нее внимания, продолжал судорожно стучать пальцами по телефону, погруженный в другой мир, куда ей не было доступа.

— Как дела в школе?

— Хорошо.

— Школа, — фыркнул Видар. — Пустая трата времени.

— Не начинай, а, — попросила Лив.

— В школе можно научиться только трем вещам: пить, драться и бегать за юбками. — Видар повернул зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на внука. — Я прав?

Симон опустил голову ниже, но Лив уловила улыбку. Парень еще не утратил способности смеяться над тем, что вызывало у нее бешенство.

— Ты так говоришь, потому что сам не имеешь образования.

— Да на кой мне это образование? Я и без него знаю, как пить и драться. И в юбках у меня недостатка не было. В молодости.

Лив покачала головой и перевела взгляд налес, чтобы не видеть крючковатые руки на руле и не чувствовать несвежее старческое дыхание. Асфальт сменился гравием, деревья встали сплошной стеной. Ни одной машины не попалось им навстречу. Фары освещали только дорогу, все остальное было погружено во мрак. Она расстегнула верхние пуговки на униформе и вонзила ногти в грудь. Чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее чесалось тело, словно хотело выпрыгнуть из плена собственной кожи. Бывало, она расчесывала кожу до крови. Если Симон и Видар и замечали что-то, то ничего не говорили, привыкшие к ее выходкам. Время от времени мобильный Симона вибрировал, требуя его внимания. Старик вел машину, уставившись вперед, и перекатывал желваками. Видно было, что слова вертятся у него на языке, но он не спешил делиться ими.

На подъезде к Одесмарку на нее нахлынули воспоминания. Все те разы, когда она выбегала из машины и бросалась в объятия елей в надежде на защиту. Их деревня была последней на дороге, которая уже никуда больше не вела. Через пару миль к западу начинался дремучий лес. Этот лес обступал деревню со всех сторон, угрожая и ее поглотить со временем. Дома находились на приличном расстоянии друг от друга, разделенные соснами и топкими местами. Всего здесь насчитывалось четырнадцать домов, но только в пяти еще жили люди, остальные стояли с заколоченными досками окнами, выбеленные дождями, готовые к скорой и неминуемой кончине. Даже черное озеро, разлившееся посреди леса, излучало одиночество.

Лив знала эти места лучше, чем саму себя. Ее ноги исходили все тропинки в лесу, она знала каждый родник, каждую россыпь морошки, каждый заброшенный колодец. Людей она тоже знала, но старалась избегать. По смеху и запахам, приносимыми ветром, она могла угадать, чья машина царапает гравий и чья бензопила разрывает тишину. Слышала лай их собак и звяканье колокольчиков их коров. Все это одновременно и давало, и отбирало жизненную энергию. Земля и люди.

Медвежья усадьба, ее родной дом, располагалась на возвышении. Кругом деревья, а из комнаты на втором этаже открывался вид на озеро в долине. Видар построил дом еще до ее рождения. Тут она и увязла, как в трясине, хотя еще в детстве поклялась, что ни за что не останется. Осталась. Да еще и Симону позволила вырасти в этом богом забытом месте. Три поколения под одной крышей, как в прежние времена, когда у людей не было другого выхода. Времена изменились. Однако некоторые все равно продолжают цепляться друг за друга и за прошлое. И чем больше проходило времени, тем сложнее было поднять глаза к небу над верхушками елей и представить себя где-то еще. Гораздо проще погрузиться в спячку вместе со всей деревней.

Видар остановил машину перед деревянным шлагбаумом и дурашливо пропел:

— Дом, милый дом.

На самом деле не дурашливо — во взгляде его светилась любовь.

Симон вылез из машины и нагнулся над замком. Со спины его практически не узнать: широкие плечи, бычья шея. Мужичок. Пропустив машину, парень снова завозился с замком.

— Он уже не ребенок, — сказала Лив, скребя ногтями шею.

— Нет, к счастью.

К счастью… Она перевела взгляд на отца и отметила, как он постарел. Исхудал, съежился, морщинистая кожа на щеках обвисла. Но жизнь все еще горела в его глазах, запалу-то надолго хватит.

Лив поежилась и устремила пустой взгляд в окно. Сумерки давно уже выдохлись, осталась одна сплошная темнота.

Лиам Лилья разглядывал себя в разбитое зеркало. Трещина бежала на уровне лица, искажая нос и скулы; казалось, что он корчит гримасу. Белые зубы блеснули среди густой темной щетины.

Он вовсе не улыбался — скалился. Глаза вызывающе смотрели на него из зеркала, словно провоцируя ссору. Хорошо, что это его собственные глаза, он бы не вынес, если б кто-то другой посмотрел на него так.

— Ты там что, красишься? — рявкнул за дверью Габриэль, брат.

— Заткнись, иду уже.

Лиам открыл кран, сунул руки под ледяную струю и брызнул в лицо. От ледяной воды заныла ссадина на щеке и нижний зуб. Но он был рад этой боли — она приводила в чувство.

Вернувшись в ярко освещенный зал магазина, он поймал на себе взгляд продавца. Лысеющий немолодой мужчина явно нервничал. Лиам тоже напрягся. Казалось, что время замедлило ход, как в кино бывает.

Габриэль бесцеремонно ткнул его в грудь пакетом чипсов.

— Держи закусон. Сигарет я тоже прикупил.

Спустя пять минут они сидели в машине и запивали чипсы холодной колой. Небо светлело, но солнце еще не показалось из-за деревьев.

— Я вчера проверил плантацию, — сообщил Габриэль. — Две лампы перегорели. Поменять надо.

Лиам скомкал пакет и завел машину.

— Это твоя забота, — сказал он. — Я в этом не участвую.

— Травка выросла — класс, — продолжил Габриэль, не слушая Лиама. — Такой у нас еще не было. Думаю задрать цену.

Лиам поглядел на соседнюю машину. Женщина на пассажирском сиденье красила губы красной помадой, рот превратился в тревожный красный круг. Интересно, чем она занимается, есть ли у нее дети? Ну, дом с садом и качелями точно есть. С заправки вернулся водитель, наверное, ее муж, и сел за руль. У него были скучные очки и зализанные волосы. Лиам поднял руку и поправил свою непослушную гриву. Как бы он ни пытался прилично выглядеть, ему не удавалось.

Оставив Арвидсяур позади, они свернули на разбитую дорогу — весь асфальт в трещинах. Озера по обе стороны краснели вместе с утренним небом. Габриэль с закрытыми глазами раскуривал косяк, заходясь время от времени кашлем. Звук был такой, словно ребра раскололись и дрязгали у него в груди. На нижней губе — шрам, отчего левый уголок рта подвисал. Ничего криминального: рыболовный крючок вонзился в губу в детстве. Но, естественно, Габриэль всем говорил, что его порезали ножом. Эта версия ему больше нравилась.

За озерами потянулся лес, настолько густой и темный, что Лиаму стало не по себе.

— Слышь, а он в курсе, что мы приедем?

Габриэль в очередной раз кашлянул, обдав его запахом нечищеных зубов и сладкого дыма.

— Да в курсе, в курсе, не трясись.

Из ниоткуда возникли заросшие рельсы и какое-то время шли параллельно дороге, пока не растворились в лесу. В зарослях кустарников — старая железнодорожная станция. Ржавые вагоны в пулевых отверстиях. Чуть подальше — разрушенная крестьянская усадьба в окружении пастбищ с некошеной травой. Глушь.

Вскоре асфальт сменился гравием. Лиам свернул, потом еще раз. В самом начале он часто пропускал нужный поворот. У него тогда еще не было водительских прав, и ездили они на угнанной тачке. Но что тогда, что сейчас дорога к дому Юхи казалась ему бесконечным лабиринтом. Может, в этом и был смысл. Чужим там не рады.

На берегу журчащего ручья среди деревьев стоял бревенчатый дом. Ни вода, ни электричество не подведены — позапрошлый век. Лиам припарковался на приличном расстоянии, и они еще немного посидели в машине, собираясь с мыслями. Из трубы шел дым. Вид был бы вполне себе мирный, если б не туши мертвых животных. С деревьев свисали две безголовые, с содранной кожей косули. Мясо влажно блестело в утренних лучах.

Открыв дверцы машины, они услышали шум елей. Лиам взял пакет с кофе и травой, стараясь не смотреть в сторону туш. На долю секунды ему показалось, что там подвешены не звери, а люди, которых подстрелил Юха.