Шандарахнутое пианино - МакГуэйн Томас - Страница 29

Она вскрыла перекись, вылила ее на себя перед зеркалом и пискнула:

— Зови меня Шерри.

В тиши мичиганского вечера мать Болэна щипчиками выковыривала собачью шерсть из мясного рулета. Мгновенье спустя, без предупрежденья, она швырнула испорченный сыр в пластмассовое мусорное ведро без крышки. Отец Болэна, в кабинете, пялился на портрет Болэна, ведущего мяч к броску из-под корзины.

— Мать, — окликнул он мадам Болэн, которая, очевидно, старалась протолкнуть этот сыр на самое дно ведра. — Вот тот портрет Николаса, ведущего мяч к броску из-под корзины, о котором ты спрашивала!

Николас Болэн притаился в своей самодельной гнутокрышей и сетчатостенной моторной повозке и с радостью паковал пожитки. Он знал, что этот маленький проезд, где он ее запарковал, подстегнут ко всем дорогам Америки до единой: и все эти дороги ведут к морю.

Он медленно упихал свой спальник-мумию с капюшоном в жесткий чехол, тем самым закрыв скобки на всех что ни есть фантазиях, что были у него насчет пешего похода через горы в то лето. Разобрал на части пастушью печку и сложил. Поднял с крюков в потолке кухонную утварь и закатал фонарь Коулмена в полотенце.

Бренн Камбл сидел на единственной ступеньке того крыльца, каким располагал его флигель, наблюдал за Болэном и ждал, когда стемнеет. Ему просто хотелось ввязаться, а дальше играть на слух. Впоследствии — в те вечера, что они с Энн будут проводить не в опере, — они станут приглашать две, от силы три вручную отобранных пары на бридж и выпивку. Иногда, если неймется, — ездить в «Галлатин-Филд» смотреть, что за публика выходит из самолета, чтоб только руку на пульсе держать. Позже тем же вечером Энн исполнит свои супружеские обязанности. Камбл поволновался мгновенье-другое из-за этой мысли, ошибочно подчеркнув в уме слово «исполнит»; покуда в изысканном страданье не увидел, что в этом понятии существенно.

— Обязанности! — простонал он в экстазе. — Исполнит обязанности!

Папенька Фицджералд был до ужаса голоден и просто рыскал по кухне и мешал собой барыне. Та не обращала на него внимания и передвигалась по всему помещению с определенным изяществом дирижабля. Когда время от времени он ловил ее взгляд, они друг другу улыбались; пока в какой-то раз он не улыбнулся ей, а она просто не воззрилась на его лицо. Подошла к нему поближе.

— Так и думала, — сказала она. — Вернись наверх и приведи в порядок нос!

— Я есть хочу!

— За ужином я этого не потреплю. Говорила же тебе, если станешь себя запускать, я вернусь к банковскому реестру. А теперь иди и постриги волосы в носу. — Фицджералд двинулся прочь из кухни. — Ужин будет готов, когда спустишься, — добавила она, дабы умиротворить гнусавое автододо.

Он снова взошел по лестнице дома, выстроенного на охотничьих угодьях индейских предков абсарока, в мрачной уверенности, что роторная машинка для стрижки волос в носу осталась дома. И, хоть и знал, что это иррационально, начал терять к Западу интерес.

Камбл, первоначально затаившийся у повозки, притаился теперь у куста; а затем, из чисто звериного инстинкта, переместился, бессознательно, под сам куст, пока маскировка его полностью не завершилась и ботанику, вздумавшему бы вглядеться, дабы распознать, что это за куст (можжевельник), не остались бы видимы лишь сияющие носы его ковбойских сапог-«марипоз» да тлеющие глаза.

Острие его левого локтя покоилось на колене. Левая рука поддерживала голову, лицо склонено влево, слегка смазывая мякоть англо-монгольской скулы. Правое предплечье покоилось на другом колене с таким креном, что палец свисал до самой земли, мягко возлегая на конце железного оконного противовеса.

Если бы сфотографировать Камбла и нарисовать вокруг его изображения круг, чьим диаметром была бы прямая линия, проведенная от носка одного сапога до его макушки, всем остальным своим телом он бы занял весь этот круг; был он компактен, в такой-то позе, весь сжатый и напряженный, словно цельнолитое пушечное ядро.

Никто Камбла не фотографировал. Никто не знал, что Камбл сидит под кустом с оконным противовесом и наблюдает за Болэном через сетку его повозки. Камблу видно было немногим больше движений лампы — и за сетками, и за листвой его собственного куста. Подымаясь над амбаром в небе, все еще слегка голубоватом, месяц оставлял такую отметину, будто тебя хватают за руку и впечатывается след ногтя. В амбаре по-прежнему горел свет. Ворота стояли открытыми, и сияющий золотой прямоугольник сенной пыли подсвечивался сзади. Камбл проводил время, прикидывая вес и дистанцию. Хоть и, по всей видимости, человек терпеливый и обстоятельный, Бренн Камбл вместе с тем в самых важных смыслах совершенно съехал с катушек. Слова «круглый боек» крутились у него в уме слишком уж пылко, чтоб приятно было кому бы то ни было, кроме него самого.

Болэн с фонариком осмотрел сцепное устройство для трейлера. То была хорошая крепкая конструкция с приваренными распорками и двухдюймовым крюком. Беда лишь в том, что по необходимости она крепилась к автомобилю. Он увидел круги разъеденного металла у каждого сварного шва и, заглянув под низ, обнаружил, что почти целые секции рамы, похоже, механически повреждены и разваливаются. Себя проявляла внутренне присущая кошмарность «хадсона». Тот начал саморазрушаться.

Он залез под машину поглубже, осматривая те места, где сталь рессор кристаллизовалась. Амортизаторы безнадежны. Каждый патрубок солидолонагревателя извергал кулаки песчанистой жижи. Озираясь, Болэн начал опасаться, что машина рухнет сейчас прямо на него.

Как же хотелось ему вернуть старый свой «бесподобный», с его единственным цилиндром в 500 кубиков, низкобюджетным чудовищным крутящим моментом и простотой. Его тошнило от мотыляющейся механической истерии. Хотелось вытянуться на «бесподобном», уперев подбородок в топливный бак, ноги скрещены на заднем крыле, руки впереди, как человек в гоночном рывке, и слушать, как этот английский движок наскакивает на кулачок, издавая чистейший, неотступнейший вой, что он только слышал после Ниньи де лос Пейнес{178}.

Никаких больше тебе пружин «хадсона-шершня», внезапно высвобождающихся из сидений после долгого угнетенья обивкой, чтобы колоть тебя в зад. Никакого металлического визга тормозов и неожиданного зрелища автотрассы сквозь панели пола. Никакого постепенного крученья зеркальца заднего вида или же безудержного рывка по тихим улицам, хоть нога и не на педали газа, а сам он шарит рукою по полу, чтобы вытянуть эту педаль обратно.

Болэну хотелось «куп-де-вилль»{179} с норковой отделкой. Хотелось фабричного воздуха и «четверки в полу»{180}. Тонированных стекол и факультативных четырех баррелей. «Стетсона» с узкими полями и усиков на двадцать три волоска. АМ-ЧМ-радио со стереодинамиками позади, пленочную деку; и рукоять контроля климата, какая всегда позволит тебе Весну в Лаврентиях.

Долгое время лежал он с «рей-о-ваком»{181} на девяти батарейках в руке. Ему никогда не приходило в голову, что фонарик неуклюж и хлипок в сравнении с оконным противовесом.

Камбл увидел, что из-под машины веером растекается свет, и начал делать свой ход. Он пролился вперед на кончики пальцев, подняв лицо и вытянув шею, как у мандрила; и бочком выскользнул в вечерний воздух.

Во время родео в Ливингстоне высоко в пропитанных ультрафиолетом тенях Абсарок под некой елью Энгельманна встретились один на один суслик и гремучка. Со вниманьем сумела отнестись только змея. После этого с сусликом было покончено. Капец ему. Более того, суслик умер девственником. Его собственное тайное генетическое послание, отправленное миллион лет назад, осталось недоставленным. Послание змеи, вместе с тем, пошло заказным отправлением первого класса с особой обработкой. Что доказывает: жмотиться на марки не окупается.