Законы границы (СИ) - Серкас Хавьер - Страница 59

Вскоре фигура Сарко исчезла из СМИ и вновь появилась там лишь через несколько месяцев. Как я и ожидал, на протяжении этого времени мы с ним ни разу не виделись. Однако я не перестал получать о нем известия. От своего бывшего клиента, хозяина фабрики в Видрересе, я узнал, что после своего окончательного выхода на свободу Сарко больше не объявлялся на месте работы. Потом Мария в одном из телевизионных интервью как бы невзначай обронила несколько фраз, подтверждавших, что у них с Сарко произошел разрыв и еще до его помилования они уже не виделись несколько месяцев. Кроме того, в ее словах улавливался намек на то, что их отношения с самого начала были фарсом. Эти заявления спровоцировали бурю сплетен и домыслов, журналисты стали осаждать Марию, пытаясь добиться разъяснений, но она, подогревая интерес, упорно молчала. На эту тему несколько недель судачили в различных телевизионных программах и писали в журналах, и я воспринял ее как последнюю серию «мыльной оперы» с Марией и Сарко в главных ролях.

С Тере у меня все стало развиваться совсем не так, как предсказывал мой неисправимый оптимизм. В первые недели она продолжала звонить мне, и я дожидался момента, чтобы сделать шаг вперед, словно боясь, что если мои действия будут слишком поспешными и я потерплю неудачу, то второго шанса у меня не появится. Однако через полтора месяца Тере перестала звонить мне, и тогда я решился действовать: начал звонить ей сам, предлагая увидеться, сходить куда-нибудь пообедать или поужинать, приглашал к себе домой и пытался убедить, что мы должны попробовать восстановить наши отношения. Я уверял Тере, что готов принять все ее условия, и на сей раз точно не возникнет ни сложностей, ни обязательств, ни требований. Тере отвечала отговорками, хотя и говорила, что понимает меня, когда я жаловался на то, что жду ее много месяцев и уже устал от всего этого. «Поищи себе другой вариант, Гафитас», — советовала она. «Не нужен мне никакой другой вариант! — возражал я ей. — Я знаю, чего хочу. А вот ты, похоже, нет». Наш последний разговор с Тере оказался не бурным, а грустным. Смирившись с реальностью, я не стал больше умолять ее, и мы ни о чем не спорили. Однако чувствуя, что это было наше прощание, спросил Тере о Сарко, чего не делал уже давно. Она ответила, что с Сарко они много времени не виделись и ей известно лишь то, что он живет в Барселоне и работает в авторемонтной мастерской, принадлежавшей его давнему тюремному приятелю. Почему-то мне показалось, что это ложь, произнесенная для того, чтобы отвязаться от меня. Кроме того, я уловил, что Тере намекала, что жизнь Сарко уже меня не касается, поскольку моя работа с ним закончилась. Когда я положил трубку, мне вспомнились слова Сарко, произнесенные им в Ла-Креуэте: «Конец истории, долги заплачены, можешь идти».

Я перестал звонить Тере и постарался забыть ее. Это было безуспешно. Каждое утро я поднимался с тягостным ощущением пережитого поражения. Это ощущение стало еще острее через несколько недель, когда пришло известие, что Сарко задержали на Рамбла-де-Каталуния в Барселоне, после нападения на аптеку и попытки угона машины с подземной парковки. Со времени его помилования и условно-досрочного освобождения не прошло тогда и пяти месяцев. Новость заняла первые страницы газет и журналов, бурно обсуждалась на радио и телевидении и вызвала жаркий спор в прессе по поводу мягкости испанского законодательства, несовершенства пенитенциарной системы и возможностей социальной реабилитации. Кроме того, это событие послужило поводом для небольшой политической встряски в виде перепалки в конгрессе, взаимных обвинений между центральными и автономными властями и смещения главы тюремного ведомства, господина Пере Прада. Для Сарко это происшествие означало конец. Нарушение закона при условно-досрочном освобождении предполагало возвращение в исходную точку: то есть на Сарко по-прежнему висело тридцать лет тюрьмы, к которым должен был добавиться срок и за два последних преступления. Учитывая его возраст и то, что никто уже не стал бы рисковать, давая ему послабления, это означало, что Сарко ожидало пожизненное заключение. Это был конец его надежд на свободу. И это был конец мифа о Сарко.

— Очевидно, вы хотите сказать, что таким образом закончился старый миф о Сарко, который вы воскресили, добиваясь его освобождения. Однако сам по себе миф никуда не исчез, и доказательство — то, что мы с вами сейчас сидим и обсуждаем его.

— Вы правы. На самом деле миф о Сарко тогда трансформировался и приобрел другую окраску. Я имею в виду, что Сарко перестал быть легендарным благородным преступником, вступившим на праведный путь. Все видели в нем безнадежного и отвратительного наркомана, неисправимого преступника — хитрого и неблагодарного; омерзительного маргинала, не способного вызывать ни малейшей симпатии и сочувствия. В общем, воспринимали Сарко как злодея, а не как жертву. Этой трансформации значительно поспособствовала Мария, которая в своих выступлениях по телевидению принялась лить грязь на Сарко, Тере и меня. Тогда я осознал, что она превратилась в злобную и жаждущую отмщения женщину. Полагаю, вы не видели то первое ее интервью, потому что у меня нет его в записи. В любом случае подобное имеется в Интернете.

— Я поищу.

— Интервью вышло в субботу, поздно вечером, в одной из самых рейтинговых передач. С Марией более часа беседовали ведущий и несколько журналистов, чтобы она наконец рассказала правду о своих взаимоотношениях с Сарко и прояснила предыдущие намеки о том, что их свадьба на самом деле была фикцией. В то время в ее внешнем виде уже не осталось ничего от робкой, грустной и незаметной женщины, какой я впервые увидел ее в своем кабинете несколько лет назад. Мария отрастила волосы, перекрасилась в блондинку и сделала химическую завивку, на лице у нее был яркий макияж, и одета она была в атласный фиолетовый костюм — блестящий, узкий и с большим декольте. В тот вечер Мария устроила настоящий спектакль, достойный театральной дивы: в ее речи эмоций били через край, она делала эффектные паузы, заламывала руки и выразительно смотрела в камеру. Заявила, что они с Сарко не виделись уже много месяцев и новости о нем она узнавала только из прессы. Затем сообщила, что длительное время Сарко избивал ее, воровал у нее деньги, совершал над ней сексуальное насилие и к тому же домогался ее дочери. Он изменял ей с Тере, а мы трое — Сарко, Тере и я — обманным путем склонили ее к браку с ним, чтобы вытащить его из тюрьмы. Мария утверждала, будто выплачивала мне огромные суммы за защиту Сарко, и я знал об издевательствах над ней со стороны Сарко и Тере, но ничего не предпринимал, чтобы остановить это, поскольку в юности принадлежал к банде Сарко, и они с Тере шантажировали меня, угрожая сделать достоянием общественности мое преступное прошлое. Я слушал все это в прямом эфире, сидя в мансарде на улице Ла-Барка, скорее зачарованный, чем рассерженный или возмущенный, будто речь шла не обо мне, а о каком-то другом человеке. Когда Мария принялась сыпать этими откровениями, я подумал, что хорошая ложь не может быть чистой ложью, поскольку чистая ложь всегда неправдоподобна. Чтобы выглядеть правдоподобной, она должна отчасти быть построена на правде. Я задавался вопросом, каковы были те частицы правды, содержавшиеся в лживых словах Марии? Например, мне было известно, что Сарко действительно воровал у нее деньги. Я спрашивал себя, правда ли Сарко избивал Марию и домогался ее дочери? Однако то, что в юности я состоял в банде Сарко, разумеется, было правдой — как и то, что все мы в какой-то степени обманули Марию, желая устроить их брак с Сарко, заполучив весомый аргумент в пользу его освобождения. Также я размышлял над тем, действительно ли Сарко изменял Марии с Тере и не потому ли Тере не захотела больше встречаться со мной, когда он стал получать отпуска на выходные? Может, они виделись тайком и именно поэтому она решила держать меня в то время на расстоянии?

Едва началась та передача, как мне позвонил Губау, а следом за ним — моя дочь и Кортес, и, прежде чем я лег спать в тот вечер, со мной поговорили по телефону по меньшей мере человек десять. Все они посмотрели передачу и желали высказать свое мнение, а также выяснить, как я все это воспринял. Большинство пытались успокоить меня, заверяя, что эта женщина не в себе, она порола чушь и единственным ее желанием было красоваться на телевидении. Однако имелись и другие реакции. В тоне моей сестры, например, я уловил под напускным негодованием нотки досады, словно ей было обидно, что «младший братик» достиг такой громкой известности, и в то же время чувствовалось, что она испытывала тайную гордость за то, что я наконец-то добился настоящего успеха. «Это правда, что ты состоял в этой банде? — спросила меня бывшая жена — со смесью восхищения и удивления. — Черт возьми, мог бы рассказать мне об этом. Тогда понятно, почему ты всегда был помешан на Сарко…» Я старался сохранять хладнокровие в разговорах со всеми, показывая, что не следует придавать особого значения передаче и обвинениям Марии. Однако к тому моменту, когда телефоны наконец замолчали, осознал, что все это несомненно повлияет на мнение общества обо мне, а значит, не может не сказаться на моей репутации.