Нам здесь не место - Санчес Дженни Торрес - Страница 60

— Пожалуйста, — прошу я, когда они один за другим пускаются в путь. — Пожалуйста…

Братья смотрят на меня.

— Вот, — один из них открывает рюкзак и сует мне протеиновые батончики и свою бутылку с водой, — возьми. Мы за вас помолимся — Он кладет руку мне на плечо. Perdon, hermano. Прости.

Его брат ничего не говорит, но виду него виноватый, когда они оба поспешно устремляются за Ганчо.

Пульга садится в маленькой землянке.

Я вцепляюсь в него и тяну изо всех сил, но мне его не поднять.

Опускается ночь, остальные уходят все дальше, становясь меньше и меньше. С каждым их шагом во мне разрастается ужас. «Этого не может быть, — думаю я. — Все должно происходить совсем не так. Пожалуйста, пожалуйста…»

Один из братьев вроде бы оглядывается. Теперь мне почти их не видно, а в какой-то миг становится не видно совсем — они исчезают.

— Пожалуйста, — шепчу я Пульге, и слезы бегут быстрее. — Мы должны справиться! — ору я на него, хоть и понимаю: нет, не должны.

И не справимся. Вот и всё. Вот так мы и умрем.

Пульга

Я слышу отчаянные рыдания Крошки. Ее голос почему-то доносится издалека, она все умоляет и умоляет меня.

Тут такая темнота, я не знаю, открыты у меня глаза или закрыты.

«Мы должны справиться», — доносится до меня, и я неожиданно вспоминаю дом. Свою комнату. Я почти слышу гудение вентилятора. И вижу Чико таким, каким он был, когда мы только познакомились. Когда он одним ударом вырубил Нестора и Рэй приехал нас бить, а мамита Чико была еще жива, и мы только начинали делиться друг с другом своими тайнами.

Тогда я привел его к себе в комнату, поднял матрас и показал свои идиотские заметки о том, как добираться до Соединенных Штатов. Те самые, которые я собирал и хранил втайне от всех, о которых никто не знал. Еще я рассказал ему про своего отца и Калифорнию. И о том, что когда-нибудь отправлюсь туда.

До тех пор это было мечтой, о которой я никому не говорил. Я не признавался в ней даже самому себе. А в тот день я сказал о ней вслух. Казалось, это судьба, пусть даже я и врал каждый день маме, обещая, что никогда ее не брошу. Но вот что бывает, если заговорить о мечтах: они начинают тебя преследовать и не отпускают, даже если ты от них отказываешься.

Они нашептывают тебе на ухо, когда ты идешь по улицам, когда озираешься по сторонам, когда твое бар-рио краснеет от крови и чернеет от смерти. Даже если больше никогда о них не говорить, они внутри тебя, они укоренились в сердце и стали разрастаться. И ты в них веришь. Даже если они несбыточны.

«Я поеду с тобой!» — сказал тогда Чико с этой своей дурацкой улыбкой. Потому что эти рассказы посеяли те же мечты и в его сердце. И ты думаешь: «Мы сможем!» Тогда ты еще не знаешь, что только мечтать недостаточно.

И пусть какая-то часть тебя жалеет Крошку, которая все еще верит в мечты, этого недостаточно, чтобы помочь ей. Потому что нет сил терпеть боль. Даже когда Крошка тащит тебя из какой-то дыры в земле и ставит на ноги. Даже когда закидывает твою руку себе на плечи и заставляет идти.

Ты не помогаешь ей. Даже не пытаешься.

— Мы должны справиться, — шепчет она.

Но это не так. Потому что я знаю — все эти мечты всегда были не для нас.

Крошка

Они ушли в сторону следующей горной гряды. Мне тоже нужно держаться этого направления. Если придется, я буду тащить на себе Пульгу весь оставшийся путь. Потому что я не могу заползти обратно в нору и ждать смерти. Не могу живой лечь в могилу. Не может быть, чтобы мы зря проделали весь этот путь.

Я не свожу взгляда с гор и, спотыкаясь и падая, волочу за собой друга, который мертвым грузом висит на мне.

— А ну прекрати это, — говорю я ему сквозь сжатые зубы. — Зачем ты так делаешь? Хватит! Черт возьми, да хватит уже! — ору я на него.

Тем временем его тело становится все тяжелее, и мои силы быстро иссякают. Я вслушиваюсь в звуки пустыни, где бродят койоты и раздаются всякие шорохи, и ощущаю, что мы ужасно одиноки тут, но при этом все-таки не одни. Есть здесь что-то еще.

Потом ветер доносит до меня тихий звук. Он становится все громче, и неожиданно я начинаю разбирать слова, как будто пустыня полна людского шепота. На миг ко мне приходит надежда, что, возможно, рядом кто-то есть, кто сможет помочь, но когда я смотрю по сторонам, вижу лишь тьму, хотя голоса и звучат теперь довольно громко. Я слышу, как люди молятся, взывая ко всем святым, переговариваются между собой, рыдают, просят о помощи. А потом я вижу их, идущих впереди, рядом, со всех сторон.

Вижу призраков.

— Пульга? — Я смотрю на друга, пытаясь понять, заметил ли он их.

Но он смотрит только себе под ноги.

Призраки не обращают на нас внимания. Просто бредут, медленно, согнув спины. Я вижу, как они падают, слышу доносящиеся сверху крики стервятников, а когда поднимаю глаза, замечаю похожих на светящиеся белые тени птиц, которые нарезают круги в небе. Они с криком бросаются на тела упавших, расклевывают и пожирают призрачную плоть. До меня доносится запах смерти и тления.

Но потом призраки поднимаются и снова бредут вперед. Им нет покоя.

Все это может ждать и нас.

Если мы умрем, то останемся здесь на веки вечные.

— Пожалуйста, — прошу я Пульгу, — пожалуйста, шагай!

И он слушается. Некоторое время он идет. А потом перестает, и мне опять приходится его тащить.

Мало-помалу мы преодолеваем какое-то расстояние, вокруг нас умирают и возрождаются призраки, и пустыня снова и снова напоминает мне обо всех, кто нашел тут свою смерть.

Мы идем. Спотыкаемся и падаем, потому что у меня больше нет сил. Я очень-очень устала…

Когда я открываю глаза, солнце смотрит на меня сверху, будто глаз какого-то разгневанного бога. Я оглядываюсь и вижу рядом Пульгу. Мне становится ясно, что ночью мы в какой-то момент потеряли сознание.

Я поспешно тянусь к Пульге. «Пожалуйста, будь живым, я не вынесу, если ты тоже умрешь. Только не это!» — думаю я. Он выглядит как мертвый.

— Очнись, — говорю я ему. — Очнись, Пульга, пожалуйста, — повторяю я снова и снова, хлопая его по щекам.

Его веки начинают трепетать, я все громче зову его по имени, и наконец он открывает глаза.

— Вставай! — требую я. — Вставай.

Он медленно поднимается на ноги, и мы начинаем движение. Но солнце уже жжет огнем, и оно такое яркое! Я смотрю в сторону гор, туда, куда мы пытаемся добраться, и они по-прежнему кажутся невозможно далекими, а небесное светило с каждой секундой становится все жарче и жарче.

Мы идем, а в голове мелькают мысли о том, что я испекусь живьем, а кожа начнет дымиться и подрумяниваться, как мясо на огне. С каждым шагом наши тела как будто все сильнее съеживаются, точно солнце высасывает из нас всю влагу до последней капли. Губы у меня потрескались, когда я провожу по ним языком, то чувствую, какие они сухие и шершавые.

Если бы я потела, то могла бы слизывать с кожи эту солоноватую влагу, но мы даже не потеем больше. Солнце свирепствует, накаляя наши внутренности, мышцы и кровь. Мне страшно хочется пить. В сознании возникают странные образы: будто я надрезаю себе кожу и пью собственную кровь. Я знаю, что это солнце добирается до моего мозга.

Перед глазами то и дело мелькают белые всполохи, и от этих вспышек голова болит еще сильнее. Мысли мечутся слишком быстро, чтобы можно было за них ухватиться, и поэтому я просто иду. Я как будто в замедленной съемке; иногда мне кажется, что я просто топчусь на месте. Все кусты в пустыне одинаковые — корявые, уродливые и сухие, вроде нас.

— Чико, — доносится до меня шепот Пульги. Его голос нереален. Его голос — словно пыль.

— Нет, — отвечаю я ему. Я не хочу, чтобы он видел Чико, чтобы шел рядом с ним. — Скажи ему, пусть поворачивает назад. — Мне хочется плакать, но нечем. А еще хочется заставить мозг заткнуться, потому что он все твердит: «Мы умираем, мы на самом деле умираем». Кажется, я слышу какой-то крик, и смотрю в небо. Там черные точки, может быть, это стервятники. Возможно, они уже заприметили нас и готовятся к скорому пиру.