Нам здесь не место - Санчес Дженни Торрес - Страница 34

Тиа Консуэло неплохо освоила разговорный английский за тот год, что прожила в Штатах.

— Я понимаю, Консуэло… и я благодарна тебе, ты не думай. Как еще зарабатывать нам на жизнь? Просто это не то, о чем я мечтала.

— Los suenos у los hombres son para las pendejas, — сказала mua Консуэло, сжимая маму в объятиях.

Мама издала то ли всхлип, то ли смешок и согласилась, что да, мечты и мужчины — это для всяких идиоток. А потом они сообщили мне и Пульге, что мы должны отпраздновать поступление мамы на работу и наше новое будущее. Так что мы взяли мотороллер mua и поехали в «Мирамар», где мы с Пульгой наслаждались вкусной едой, а наши матери пили пиво и повторяли со смехом: «Мечты и мужчины — для идиоток!»

Я решила, что они правы. И сказала себе, что мечты о будущем не стоят той боли, которая неизбежно придет, когда они разобьются вдребезги.

— Смотрите, вот он! — орет Чико, и не зря. — Боже мой, вот он!

Мы уже видим поезд. У покрытых пылью стальных вагонов такой вид, будто они прошли все круги ада. Когда мы подъезжаем ближе к железной дороге, я слышу, как рядом со мной ахает Пульга, и мое сердце начинает колотиться быстро-быстро — во мне, кажется, все-таки рождается что-то вроде мечты.

— Послушайте, — говорит водитель и оборачивается к нам троим, — вот это вы видите? — Он показывает на перекошенный сетчатый забор. — Вы можете перелезть через ограду или найти в ней дырку. Они тут повсюду, чтобы можно было попасть к железной дороге «Ферромекс».

Пути за перепачканным грязью окном фургона выглядят почти пустынными, но там находится Ля Бестия. Она надет нас. От радостного предвкушения у меня в животе будто порхают бабочки.

У Пульги тоже воодушевленный вид.

— О’кей, — говорит он и лезет в карман за деньгами, которые мы задолжали водителю.

Послушайте, — снова говорит тот, — вам, пацаны, лет-то сколько?

Я бросаю на него взгляд, и мне становится страшно. Здорово, конечно, что он считает меня парнем, но зачем ему знать наш возраст? И вообще, почему он до сих пор не забрал свои деньги, не высадил нас из фургона и не укатил?

Пульга откашливается и произносит:

— Семнадцать.

Когда он выдает эту ложь, его голос становится грубее, и я знаю: мой друг хочет казаться взрослее и круче. А еще я знаю, что водитель ему не поверил. В голосе Пульги слышится неуверенность, которая напоминает мне, что, в сущности, он такой же мальчишка, как и Чико.

Водитель смотрит на каждого из нас по очереди.

— У меня три сына примерно вашего возраста. Послушайте… будьте осторожны, — предупреждает он.

Пульга кивает.

— Сколько мы вам еще должны? За то, что вы привезли нас сюда.

Водитель качает головой.

— Забудь. — Однако в его голосе сквозит сожаление, словно ему больше всего на свете хочется содрать с нас побольше денег и укатить своей дорогой. А еще поскорее оставить нас тут и забыть о нашем существовании. Но что-то не дает ему так поступить. — Вы это… будьте осторожны, ясно? Не стоило бы вам соваться в такие переделки. Вы хоть понимаете, как это опасно?

— Конечно, Ht говорит Пульга. Но…

Если бы водитель знал, что поджидает нас дома, он, может, отвез бы нас к самой границе Штатов.

Мужчина кивает.

— Да знаю я, знаю, — Поколебавшись несколько секунд, он ни с того ни с сего сообщает: — Парень, который сегодня на дорогу выбежал… вряд ли он намного старше вас, ребята. — Водитель испускает тяжелый вздох, и я вдруг задумываюсь: а не стало ли для него чем-то вроде искупления то, что он привез нас сюда, не взяв ни песо? — Ладно, — произносит он наконец, сняв ковбойскую шляпу и проведя рукой по волосам. — Que Dios vaya con ustedes! Храни вас Бог!

Пульга кивает. Один за другим мы выходим из фургона и направляемся к забору: Мы идем вдоль него, пока не натыкаемся на одну из дырок, о которых говорил водитель.

— Думаете, он это всерьез? — спрашивает Пульга, когда мы оглядываемся и видим, что фургон все еще стоит на месте, а его шофер смотрит в нашу сторону. — Как я понимаю, он должен сейчас куда-нибудь позвонить и сообщать, что привез сюда трех идиотов. — Пульга оглядывается по сторонам, но пока никого не видно.

— Как знать, — отвечаю я, а сама думаю, что мы не можем никому верить, но и добраться до цели, не доверяя время от времени свои жизни незнакомым людям, тоже не выйдет.

Через минуту белый фургон отъезжает, и мы начинаем двигаться вдоль путей. Мы здесь одни, если не считать рабочего в светоотражающем жилете, который осматривает вагоны стоящего на путях состава.

— Погнали, — командует Пульга, и мы, чтобы рабочий нас не заметил, спешим к растущим в отдалении деревьям и садимся под ними на землю.

Я разглядываю вагоны: одни разрисованы граффити, другие просто серо-стальные и ржавые. Теперь я ближе к ним и вижу на их бортах выцветшие логотипы «Ферромекса». Вдалеке я замечаю людей, которые выходят из какого-то здания и идут к рабочему. Меня переполняет облегчение, потому что они с рюкзаками. Значит, мы тут не одни такие.

— Вон те парни тоже хотят на поезд, — говорит Пульга. — Спорим, они спрашивают у работяги, когда состав отходит?

— А когда? — интересуется Чико.

— Понятия не имею, — отвечает Пульга. — Бывает, пару дней приходится ждать, бывает, больше. Тогда народ просто торчит тут и караулит его.

— По несколько дней? — удивляется Чико.

— Иногда да. Но раз поезд уже тут, вряд ли все так затянется. Вон рабочий его проверяет, так что, держу пари, уже скоро, — говорит Пульга, рассматривая рабочего, железнодорожные пути и поезд.

Я гляжу на видавшие виды строения вдоль путей. Все они кажутся заброшенными, с разбитыми пыльными окнами. Но потом я замечаю, что за окнами движутся человеческие фигуры. Мне приходит в голову, что бру ха может быть тут, чтобы приглядывать за мной. Вдруг это действительно так? Я пытаюсь вызвать ее, уставившись на окна: вот бы она вылетела в одно из них, приблизилась бы ко мне, позволила ухватиться за свои волосы и унесла бы далеко-далеко, в какое-нибудь безопасное место, где я не буду бояться собственных снов.

И мальчишек тоже забрала бы. А потом вернулась бы домой и прихватила маму с mua, и даже младенца этого, и принесла бы к нам.

Грудь пронзает странная боль, и на короткий миг я чувствую у соска шевелящиеся губы ребенка. Он все еще требует моего. возвращения, хотя я все дальше и дальше от него. Я обхватываю себя руками — и это ощущение проходит. Когда я снова смотрю на окна, никого уже там не вижу. Никто к нам не прилетит. Это все шутки моего подсознания.

— Я такой голодный! — восклицает Чико.

Последний раз мы ели вчера, и у меня в животе тоже урчит.

— Вот, — говорю я, выуживая из рюкзака печенье, которое прихватила из дому и все это время таскала с собой. — Мы с мамой должны были съесть его на завтрак. Оно все раскрошилось, но мы можем его разделить на всех.

— Знаете, чего бы я сейчас съел? — Чико моментально всасывает свои крошки. — Тамале, паштета из бобов, жженки и горячего шоколада, как на Noche Buena.

Рот наполняется слюной при мысли об угощении, которое мама с mua готовят на Рождественский сочельник, — особенно о тамале с его густой насыщенной начинкой из поджаренных тыквенных семечек с полоской красного или зеленого чили, маслинами, нутом и маленьким кусочком свинины, все это в лепешке из кукурузного теста и завернуто в банановый лист, который перед едой нужно снять, как обертку с подарка. Я сглатываю слюну.

— И еще того соуса, который готовит твоя мама, — продолжает Чико, обращаясь к Пульге. — С жареной тортильей, и посолить сверху, сразу после того как ее вытащили из масла… Объеденье! Или вот еще что, Крошка! Рис твоей мамы, — поворачивается он ко мне, и я ощущаю одновременно в животе и в сердце свежую порцию боли. — Или говяжий суп из «Мирамара», — шепчет он. — Там готовят лучший говяжий суп.

— Так и есть, — отзывается Пульга.