Когда-то там были волки - Макконахи Шарлотта - Страница 21

— Прижми его к себе.

Дункан неохотно прижимает волчонка к груди, а я достаю остальных и передаю ему одного за другим.

— Не всех сразу, — возражает он, но мне нужны свободные руки. Последний детеныш забился так далеко, что мне приходится скрести ногтями по стенке норы, чтобы добраться до него, и при этом я чуть не выворачиваю себе плечо. Это девочка, последыш, меньше, чем остальные братья и сестры, и цветом в мать, скорее беленькая, чем серая. Она тыкается мне в грудь носиком, и меня переполняет нежность.

— Шесть волчат, — заключаю я, поворачиваясь к Дункану, который с трудом удерживает на коленях пять извивающихся существ и выглядит пристыженным. Я снова смеюсь. — Тебе идет.

Он сердито смотрит на меня.

— Как мы повезем их?

— Машина уже в пути. Нужно просто поднять их наверх.

И снова я останавливаюсь. Смотрю на лежащую рядом Номер Шесть и на этих крошечных существ, изо всех своих силенок пытающихся высвободиться, чтобы вернуться под бок к маме.

Остальные члены моей команды любят чувствовать свою причастность к жизни животных и бросаются на помощь при первой же возможности, всегда. Но я глубоко уверена, что это сильная волчица. Нужно дать ей шанс. И, в конце концов, надо доверять своему чутью.

— Мы не будем их забирать, — говорю я.

— Что?

— Она справится. Она вернулась и осталась. Если мы станем ей мешать, она не сможет расцвести в полную силу.

Я смотрю на волчонка, которого держу в руках, и позволяю себе минутную слабость, прижимая его к щеке, внимая его запах. Он тыкается носиком мне в шею, и, о, как теплеет у меня на сердце. Потом я кладу его назад в нору, где он будет в безопасности, и возвращаю туда других. Мы оставляем Шестую спать около логова, и беспокойные детеныши с довольным видом пристраиваются к матери. Мы с Дунканом выбираемся из оврага.

Я кладу руки на голову и закрываю глаза.

— В чем дело? — спрашивает Дункан.

— Я сваляла дурака. Не нужно было усыплять ее. Я не знала, что она уже родила. Надо было оставить их в покое.

— А что это меняет?

— Нельзя усыплять животных без крайней необходимости. Это рискованно.

Дункан пожимает плечами.

— Ты ведь думала, что так лучше. Не грызи себя. Я бессильно роняю руки. Он прав.

Через некоторое время прибывают Эван, Нильс и Амелия с контейнером для транспортировки.

— Планы меняются, — сообщаю я им. — У нее детеныши. Я оставляю их здесь.

— Зачем тогда ты ее усыпила? — спрашивает Эван, и Нильс одновременно с ним говорит:

— Это неразумно. Нужно забрать ее и кормить, пока детеныши сосут мать.

— Тогда волчата вырастут в загоне, а не в живой природе, — возражаю я, качая головой. — У нас же совсем другая цель. Амелия, сделай Шестой укол пенициллина и другие необходимые инъекции и последи за ее жизненными показателями, пока она не начнет просыпаться. Не позволь этой волчице умереть.

— Хорошо, — отвечает Амелия, и Эван помогает ей спуститься в овраг.

Еще больше человеческого запаха. Печально, но я уверена, что Шестая теперь невероятно осмелела, раз вернулась к своим детенышам, даже учуяв присутствие у норы человека. И по крайней мере, сейчас мы точно знаем, что она и ее приплод здоровы, так что моя сегодняшняя вылазка была не бесполезной.

Я отвожу Нильса в сторону.

— Сегодня утром ты заморочил мне голову, и я приняла опрометчивое решение. Я понимаю, что это моя вина, но прошу тебя, не мешай мне работать.

Выражение его лица прочитать трудно, как всегда, но он кивает и больше не спорит.

— А чем волчица будет питаться? — спрашивает Дункан. — Я должен убедиться, что она не двинется прямиком к ближайшей ферме.

Меня наполняет подобие страха. Какое-то давно забытое возбуждение. Я знаю, что мне делать, это плата за то, что я оставляю Шестую здесь, но как я смогу закончить охоту без сестры?

Я найду ей пишу, — говорю я.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня есть еще дротики с транквилизатором и нож.

— А разрешение на охоту у тебя есть?

— Да, — беззастенчиво лгу я.

— О черт, — бормочет Дункан. — Мне остается сделать вид, что я верю тебе, и надеяться, что ты отдаешь себе отчет в своих действиях.

Я помогаю ему сесть в седло и вскакиваю на свою лошадь. Большой мерин всхрапывает и пританцовывает, и я даже опасаюсь, что он встанет на дыбы, но я сжимаю колени и крепко удерживаю его, успокаивая поглаживанием по шее. Он чует хищников и грозу.

Мы оставляем команду заниматься волками и уезжаем, как раз когда небеса разверзаются и начинается ливень. Копыта моего мерина скользят по земле. Дункан, по его собственному признанию, не охотник, но знает, где чаще всего пасутся стада оленей, — ему полагается знать, где собираются охотники. Поэтому он указывает дорогу. Я втайне испытываю облегчение из-за того, что он со мной, — не уверена, что справлюсь в одиночку. На поляне, куца мы приезжаем, оленей не оказывается, но я кружу вокруг их тропы, разглядывая помет и оценивая, насколько он свежий. Когда я понимаю, в каком направлении двинулось стадо, мы идем за ним на восток.

— Откуда ты знаешь, как выслеживать добычу? — интересуется Дункан.

— Отец научил.

— В Канаде?

Я киваю.

— Всегда хотел поехать в Канаду. Там хорошие леса.

— Любишь деревья?

— Древесину.

Мое лицо кривится от разочарования.

— А что, древесина красивая, — говорит он в свою защиту.

— Да, примерно как труп.

Он смеется.

— Язвительная ты женщина. Ты когда-нибудь пилила ствол и смотрела, что у дерева внутри?

Я киваю. Сама я никогда этого не делала, но наблюдала со стороны.

— Рисунок среза похож на изображение звуковых волн, и каждое кольцо уникально. Дереву, может, сотни лет, но никто никогда не заглядывал ему внутрь. Ты первый видишь его сердце.

— И убиваешь его, — бормочу я, сраженная наповал.

Дункан качает головой.

— Можно рубить дерево, чтобы помочь ему расти, чтобы оно развивалось более сильным.

По следам оленей мы выходим к невысокому утесу. У его основания раскинулась травянистая поляна, за которой начинается подъем на холм, поросший соснами. Среди них пасется стадо благородных оленей. Дункан указывает вперед, туда, где можно сойти вниз по склону, и мы, то и дело оскальзываясь, принимаемся спускаться.

Из-за дождя олени не могут нас учуять и потому не трогаются с места при нашем приближении. Мы объезжаем вокруг них и спешиваемся. Я кладу два дротика в карман и один в патронник.

— Быстро мы нашли их, — тихо говорю я Дункану. — Повезло. Иногда на это уходит не один день.

Я чувствую, как он наблюдает за мной, оценивает мои действия.

— Когда волки охотятся, — говорю я, — они не спешат. Они терпеливы. Много дней выслеживают стадо и высматривают оленей. Выбирают самых слабых, мед лительных. Приглядываются к ним, изучают их повадки, особенности характера. Ко времени нападения они уже очень хорошо знают выбранного оленя и могут предсказать его поведение. Не тратят понапрасну силы, а выжидают, пока не будут уверены, что сумеют уложить добычу.

Дункан молчит. Он стоит так близко позади меня, что я ощущаю его тепло. Я вспоминаю, как приятно чувствовать себя искусным охотником. Быть предельно похожей на волка. На животное. И все же спустить курок я никогда не могла. Эту задачу всегда брала на себя сестра.

Мы приседаем на корточки за деревьями и кустами, держимся как можно ниже к земле и находимся слишком близко друг к другу, чтобы что-то говорить, но я присматриваюсь к оленю, небольшому самцу, стоящему чуть в стороне от остальных. Я прицеливаюсь. Если я промахнусь и испугаю стадо, они убегут, и нам придется начинать все сначала, а олени, зная, что за ними охотятся, станут осторожными. Так что лучше мне попасть.

На этот раз дротик летит бесшумно. Закрывая веки, я слышу только шорох дождя. Я таю в нем, растворяюсь под ним. Мое тело исчезает, и меня больше нельзя коснуться.

Когда я открываю глаза, лицо Дункана плавает надо мной. Дождь окутывает нас.