Когда-то там были волки - Макконахи Шарлотта - Страница 19

Собака начинает лаять, и я поворачиваю домой, пока Дункан не заметил меня.

Когда я еду на работу, звонит телефон. Это Эван.

— Только не злись, — начинает он. Я вздыхаю. — Нильс отправился в лес и нашел нору.

— Что? Проклятье!

Яростно, до боли в пальце, я жму на отбой и заезжаю на парковку около базы. Врываюсь в дверь, шаря по комнате глазами в поисках Нильса, который с пришибленным видом сидит на кухне. Зои и Эван прячутся за экранами компьютеров.

— Я надеюсь, что ослышалась, когда мне позвонили по телефону, потому что уверена: ты не пошел к той норе после того, как я довольно внятно запретила делать это.

Нильс поднял руки, останавливая меня:

— Надо было найти Шестую.

— Она со дня на день родит, ей нужна нора.

— Ее там даже не было, когда я пришел.

— Это еще хуже!

— Давай понизим тон, — предлагает Эван, нарочито переводя взгляд мне за спину.

Я оглядываюсь через плечо и вижу стоящего в дверях Дункана, который наблюдает за нашей перепалкой, но мне сейчас не до него. Я снова поворачиваюсь к Нильсу.

— О чем ты только думал?

— С тех пор как мы сюда приехали, ты пытаешься держаться в стороне, — спокойно объясняет Нильс; он всегда раздражающе спокоен. — Не знаю, отчего ты стала такой робкой, но ты не хуже нас всех знаешь, что иногда нужно вмешиваться.

Кровь бросается мне в лицо.

— Если ты заставил Шестую покинуть нору, я тебя просто убью. Вот и коп здесь — будет моим свидетелем. — И, не дожидаясь ответа, я решительно выхожу на улицу, чтобы остыть.

Прислонившись к изогнутому стволу можжевельника, моего любимого дерева в этих краях, я наблюдаю за плавными движениями леса. Столбы солнечного света, падающие сквозь листву. Шорох в высоком, чуть не по пояс, папоротнике. Я всего лишь пытаюсь не вмешиваться, но это не то же самое, что держаться в стороне.

Не проходит и нескольких минут, как я слышу звук открываемой двери и позади меня возникает Эван. Сначала он молчит, потом шепчет:

— Мы действительно должны были найти нору.

— Но не появляясь там во плоти, когда волчица должна принести приплод.

Если Шестая ушла на поиски еды, а возвратившись, унюхает в логове запах человека, она туда больше не войдет. Даже если у нее уже будут волчата, она скорее бросит их — так силен страх волков перед людьми. Нильс знает это, мы обсуждали это вчера, когда я решила, что нельзя рисковать и показываться там, пока нельзя.

— Может, придется забрать ее сюда, — говорю я.

— Это наша работа.

Я бросаю на него косой взгляд:

— Я и правда стала робкой?

Эван наклоняет голову:

— Просто… не хочешь лишний раз вмешиваться.

— Я хочу, чтобы они были свободны.

— Кто же против, но ведь это мы привезли волков сюда и подвергли опасности. Не исключено, что они все же нуждаются в нашей помощи.

Я медленно киваю. Отец всегда говорил: когда мы начинаем отделять себя от живой природы, когда перестаем быть ее частью и отгораживаемся, в мире нарушается гармония. Он верил, что мы можем преодолеть эту ошибку, если найдем способ снова вернуться в лоно природы. Но я не знаю, как это сделать, когда наше существование угрожает животным, с которыми мы должны восстановить связь.

Я бы отдала что угодно, только бы не пугать их; от этого мне очень грустно. И все же, по правде говоря, страх зверей перед людьми защищает их от нас.

В коттедже стоит неловкая тишина — все ждут, сменила ли я уже гнев на милость. Я встречаюсь с Нильсом глазами.

— Можешь отметить мне на карте, как пройти к норе?

— Конечно.

Он вскакивает и бросается рисовать маршрут, а я начинаю собирать рюкзак для похода.

— Можно тебя на два слова? — спрашивает меня Дункан.

— Сейчас я занята, господин полицейский. Мне нужно идти к норе. — В голову приходит, что он заметил меня утром, когда я наблюдала за ним с холма, и если это так, я сгорю со стыда.

— Тогда я с тобой, ладно?

Я смеюсь.

— Нет.

— Почему?

— Я должна пойти одна. Чем меньше народу будет там ошиваться, тем лучше.

— Тогда давай так: я пойду по твоим следам и постараюсь не шуметь. Я могу быть совсем незаметным, если нужно.

— В самом деле?

Он изучает меня, пытается раскусить. Вертится вокруг. Я не собираюсь упрощать Дункану задачу, а потому указываю на его ногу:

— Ты потратишь целый день, таскаясь за мной, а мне придется замедлять шаг, это нежелательно.

Я беру у Нильса карту, забрасываю на плечи рюкзак и направляюсь в конюшню, чтобы оседлать лошадь. Дункан следует за мной и садится на другую лошадь. Я смотрю на него с раздражением. А он не робкого десятка, надо отдать ему должное.

Я сдаюсь, мои мысли уже заняты заботой о волках.

— Только слушайся меня, ладно?

— Будет исполнено, мэм.

— Хочешь спросить про волчицу, которая воет по ночам? — говорю я, когда наши кони шагают по испещренному солнечными пятнами лесу.

— Да, — отвечает Дункан. — Люди жалуются. Она всех пугает. Что с ней случилось?

— Самец, которого застрелил Рэд, был ее партнером. Она зовет его, надеется, что он вернется домой.

— А, — произносит он. — Я не знал, что у них так бывает.

Мы, пригнувшись, проезжаем под длинными изогнутыми ветками сосен. Путешествовать поле-су сейчас легче, чем зимой, когда земля плотно укрыта снегом, который может таить опасности. И все же тропинки нет, а подлесок густой. Мы движемся медленно, чтобы лошади не оступились.

— Размножающиеся волки — ты бы назвал их вожаками — создают пары на всю жизнь, — рассказываю я. — Мы думаем, что эта самка, Номер Шесть, беременна. Возможно, ее придется снова поместить в загон.

— Почему? — спрашивает Дункан. Из-за травмированной ноги он с трудом забрался на лошадь, но в седле сидит неплохо, хотя и немного напряжен. Я делаю вывод, что он нечасто ездит верхом.

— Волки выращивают щенков семьями. У каждого члена стаи своя роль. Они очень сильно полагаются друг на друга ради выживания. Шестой придется заботиться о детенышах одной. Пока она кормит, ей будет трудно охотиться. А если мы еще и вынудили ее оставить нору, тогда дело совсем плохо.

— Она не станет от этого агрессивной, не будет искать легкую добычу?

— Ты имеешь в виду скот? — Я сама ночами не сплю, думая об этом. Я размышляю над его вопросом и наконец говорю: — Вот поэтому может возникнуть необходимость снова поместить ее в загон. — Что-то заставляет меня продолжить: — Волки страдают от одиночества так же, как и мы. Разница в том, что одинокий волк уязвим, тогда как одинокий человек, наоборот, защищен от неприятностей.

Дункан чешет бороду цвета соли с перцем.

— Здесь я с тобой не соглашусь, Инти Флинн.

Белые стволы берез, кажется, светятся. Мерцающие листики цветом, по Вернеру, вероятно, ближе к желтовато-зеленоватому, цвету спелой груши кольмар, яблок «айриш питчер» и минерала под названием микролит. Они придают пейзажу видимость весенней дымки; даже колокольчики появляются, устилая землю лиловым ковром и превращая этот лес из суровой, опасной чащи, какой он казался зимой, в теплую, уютную, приветливую рощицу, наполненную веселым птичьим щебетом.

— Инти Флинн, — повторяет Дункан. — Что это за имя?

— Если честно, черт его знает.

— В смысле?

— У меня отец-канадец с ирландским именем и мама-австралийка с английским. Дедушки и бабушки из Шотландии, Ирландии и Франции, и никто из нас не знает, откуда взялось мое имя.

Он улыбается.

Я прочищаю горло.

— А как насчет твоего? Крепкое шотландское имя для крепкого шотландского парня?

— У меня чистокровная шотландская семья, и наши корни уходят в глубокую старину.

— Наверно, это приятно.

Дункан пожимает плечами.

— Твои родители живут в городе?

— Жили, — отвечает Дункан. — Они уже умерли.

Я смущаюсь; лучше бы я не спрашивала.

— Так о чем ты пришел со мной поговорить? Он ерзает в седле.