Облака среди звезд - Клейтон Виктория - Страница 22

— Я встретила Марину, — сообщила я отцу, — она, наверное, часто навещает тебя…

— Она принесла мне хорошего вина. Очень дорогого. Не знаю, кто кроме нее способен был бы на такой поступок.

— Ты имеешь в виду, — я понизила голос, — чужих людей?

— Конечно. Сказать по правде, здесь жизнь не сахар, и мало кому захочется навестить меня здесь. Видишь, мне даже пришлось отрезать волосы. — Только тут я поняла, чем объясняется разительная перемена в его внешности, — он сделал короткую стрижку. Лицо его выглядело еще более похудевшим. — Вон там, в конце стола, сидит О'Флаэрти, он предлагал мне табак на целый месяц, если я соглашусь поговорить с ним о театре и обучить его актерскому мастерству.

— Так что у Ронни есть еще время поухаживать за твоей матерью, только думаю, он ей надоест, — он похож на красноглазого кролика в шляпе.

Я некоторое время размышляла над его словами, потом сочла нужным заметить:

— Ронни оказался очень полезен в хозяйстве. Он ни на шаг не отходит от мамы, подает ей пальто и перчатки, приносит чай. И, по-моему, он делает это с удовольствием.

— Н-да, в нем всегда было что-то от старой компаньонки, — он снова мрачно усмехнулся, проведя рукой по остриженным волосам, — вы там, наверное, неплохо живете без меня?

— Нет, конечно! Порция до сих пор боится выходить из дома, хотя полиция нашла дом Дмитрия, его арестовали и обнаружили у него наркотики и оружие. Так что все его дружки тоже теперь в тюрьме, слава Богу… — Я знала, что Порция передала письмо отцу, в котором рассказала о своих несчастьях. — Все, кроме Декса.

Несмотря на эти радостные новости, настроение у меня все равно было нерадужным. Когда инспектор позвонил мне и сообщил, что все бандиты в Оксшотте арестованы, я втайне надеялась, что найдется и Марк-Антоний, но в доме его следов не оказалось. Не удалось арестовать также и Декса. Но Фой заверил меня, что покинуть страну ему не удастся, поскольку все полицейские информированы о том, что его следует задержать, как только он объявится. Признаться папе, что пропал Марк-Антоний, я не могла, — это известие повергло бы его в отчаянье.

— Офелия в последнее время капризнее и вреднее, чем обычно, — мне хотелось перевести разговор на другую тему, — Перегрин Уолмскотт что-то не торопится сделать ей предложение, и она в расстроенных чувствах. Не знает, что делать дальше. Она же и двух недель не может прожить без того, чтобы кто-нибудь не предложил ей выйти замуж.

— Она вся в маму, придется с этим смириться, дорогая. А как Корделия?

— Валяет дурака. — Я чувствовала себя виноватой из-за того, что мало внимания уделяю младшей сестре. — С тех пор как тебя арестовали, она ни разу не была в школе. Мне пришлось объясняться с сестрой Имельдой.

Сестра Имельда была классной наставницей Корделии и, естественно, не преминула позвонить и поинтересоваться, почему та отсутствовала на занятиях. Когда я объяснила, что Корделии необходимо оправиться после потрясения, пережитого в связи с арестом отца, голос наставницы сделался ледяным. Она вовсе не считала, что это серьезный повод для того, чтобы позволять ребенку нарушать школьную дисциплину. И потом, — добавила она недовольно, — всем известно, что Корделия любит преувеличивать и излишне драматизировать слова и поступки, если же мы хотим, чтобы она успешно закончила учебное заведение, то следует свести к минимуму слишком расхолаживающее влияние на нее домашних.

— Не понимаю, — сказала я отцу, — почему она считает допустимым вмешиваться в дела семьи на том основании, что она классная наставница Корделии?

Для сестры Имельды все мы были детьми человека сомнительного, с точки зрения морали, и она не находила нужным даже проявлять деликатность. Она так сильно рассердила меня, что под конец разговора я взорвалась и посоветовала ей больше заботиться о собственной репутации, поскольку ее близкая дружба с сестрой Жюстиной уже давно служит темой для непристойных пересудов.

Сестра Имельда молча снесла мой выпад, но тут же повесила трубку. В течение нескольких часов я торжествовала, гордясь своим достойным ответом, и даже испытывала удовольствие от самого факта мести. Я находила свой поступок справедливым, потому что, по словам Корделии, сестра Имельда имела наглость поучать родителей своих учениц. Но когда гнев мой остыл, я усомнилась в своей непогрешимости: сестра Имельда, в сущности, была несчастной одинокой женщиной, и то, что рассказывали о ее противоестественных наклонностях, только подтверждало это.

В юнце концов я написала ей письмо с извинениями и признала, что ее требования соблюдать дисциплину вполне законны, а также заверила ее, что Корделия обязательно пойдет в школу через несколько дней.

— Возможно, Корделии стоит подыскать другую школу, — сказал отец, когда я спросила его, как быть с учебой Корделии дальше.

— А что с банковскими счетами?

— Пусть делают что хотят. Все равно и это пройдет. «Нам кажется, что хуже нет напасти, пока мы сокрушаемся, кляня свою судьбу…»

— «Отелло», — привычно отозвалась я. — Папа, неужели мы ничего не можем сделать? Как будем жить, если нам откажут в кредите? «Мы не позволим им нас ввергнуть в нищету…»

— «Король Лир». Нам нужно занять у кого-нибудь две тысячи фунтов немедленно. Послушай, может, у Эдгара?

— Он только что снова женился, — напомнила я. — Ему придется платить Сесилии алименты. К нему бесполезно обращаться.

— Роди и Теллула.

— Они на шесть месяцев уехали в Тибет. Ты что, забыл? У них новое увлечение — восточные медитации.

— Ну а Козима и Альфред?

— Они в Индии, хотят поставить пьесу в эпическом духе. Им самим вечно не хватает денег.

— Хорошо. Мортимер Данн, — произнес отец упавшим голосом.

— Во вчерашней газете был напечатан его некролог.

— О Господи! — Папа схватился руками за голову, то ли сожалея о смерти приятеля, то ли в отчаянии от того, что потерял хорошую дойную корову. Наконец он решительно посмотрел на меня и заявил: — Ты должна просить о помощи Руперта Вульвеспурджеса.

Я застыла в совершеннейшем изумлении, не найдя возражений против этой странной идеи.

Руперт Вульвеспурджес был сыном лучшего папиного друга по Кембриджу. Его рождением закончилась внебрачная связь его отца с молоденькой американкой, работавшей официанткой в кафе. После появления на свет ребенка несчастная женщина решила навсегда уехать из Англии. Узнав, что она оставила сына, отец Руперта забрал мальчика и отвез его к своей матери, даме весьма строгой и серьезной, хозяйке старого родового поместья в Шотландии. Внука она приняла с радостью, и с тех пор Руперт жил у нее и учился в местной школе, а с нами часто проводил каникулы. Разумеется, у нас ему было веселее, чем в замке старой чопорной вдовы-пресвитерианки.

Руперт был на десять лет старше меня. Мне он запомнился как высокий, стройный мальчик с темными волосами и карими глазами. В его внешности южные черты преобладали над английскими. Он очень отличался от нас, был замкнутым и необщительным, всегда держался немного в стороне, но к нам относился тепло.

Моя мать считала, что у Руперта скверный характер. Нелюдимый и мрачный, он много времени проводил за книгами и писал плохие, по ее мнению, стихи. Но я была от него в восторге. С ним были связаны самые счастливые воспоминания моего детства. Конечно, во многом он так нравился нам, потому что был старше даже Брона.

В глубине нашего парка находился тенистый уголок, окруженный старыми деревьями, мы называли его Вороньим лесом, и в нем Руперт властвовал безраздельно. Он в то время был без ума от романов Вальтера Скотта. По мотивам его произведений мы все время выдумывали разные игры, приносили из дома старый хлам, коробки, сломанные стулья, ширмы, крышки от столов и строили из них нечто вроде импровизированного замка, нашим вдохновителем и руководителем был Руперт.

Мы старались обставить свое сооружение со всей пышностью, достойной Средневековья, и наш старший приятель выступал в роли арбитра и учителя, поскольку сам провел детство в настоящем шотландском замке.