Фристайл. Сборник повестей (СИ) - Сергеева Татьяна Юрьевна - Страница 89

— Нет! — Наталья вскочила, потом опять села верхом на ногу. — У него так не будет! Вот увидишь!

И странно мне было видеть её такой и радостно… Только объект привязанности сильно смущал… Уж больно дохленьким был этот объект на сегодняшний день. И совсем, совсем ненадёжным.

Я приходила к Лабецкому несколько раз в день. По утрам была особенно внимательной: выслушивала его грудную клетку, выстукивала, боясь уловить отрицательную динамику. Понемногу я привыкала к его нынешнему облику. Он продолжал худеть, с удовольствием занимался с инструктором лечебной физкультурой, приобретая человеческие формы, и теперь что-то неуловимо знакомое иногда мелькало в его восточных глазах, в его интонации и в словах… Но мир Лабецкого, которого я когда-то хорошо знала, сейчас сузился до стен нашей цитадели, и разговаривать с ним на отвлечённые темы было трудно. Он часто словно замыкался в себе, отвечал односложно или вообще отмалчивался. Я стала приносить ему свежие газеты, какие-то журналы, и всё ждала, что наши отношения «врач-больной» по неписаным законам туберкулёзной больницы вот-вот перейдут в более искренние и откровенные. Но Лабецкий держался со мной официально. Обращались мы друг к другу только по имени отчеству и на «Вы». Что-то мешало ему перейти со мной на такие же доверительные отношения, как с Натальей. Значительно позднее я поняла, что это было, — это был стыд. Жгучий стыд за бездарно прожитую прежнюю жизнь, о которой я уже кое-что знала.

Вскоре он стал выходить из палаты и прогуливаться по коридору медленным, осторожным шагом, и обедал теперь в общей столовой. Наши больные аристократическими манерами не отличаются: часто неряшливы, грубы, встречаются и совсем опустившиеся люди. Сотрудники приёмного отделения шутят, что иногда к ним поступают бомжи в таком виде, что только после третьей помывки в душе можно с уверенностью определить пол нового пациента. Но Лабецкий словно не замечал ничего вокруг себя, наглухо закрывшись от окружающего мира.

Едва он женился, его тесть — генерал, который, и в самом деле находился на самой вершине городской власти, без особых усилий определил его чиновником в комитет здравоохранения. Но поскольку документы всех новых сотрудников главка проходили через очень мелкое сито, пришлось рассказать ему о тёмных пятнах в своей биографии. Генерал побледнел, но зятю ничего не сказал, не упрекнул его, не выразил никакого возмущения. Отступать было поздно. Генерал не отступил. Со своим послужным списком Лабецкому трудно было претендовать на приличную должность, и потому он был вполне удовлетворён тем, что получил. Теперь он был очень мелким, но государственным служащим со всеми вытекающими из этого благими последствиями. О практической медицине Лабецкий жалеть вскоре перестал. Ежедневно обходить дозором свой врачебный участок было очень тяжело: осенью он месил грязь по бездорожью, снашивая ботинки, которые стоили больше половины его зарплаты, а зимой приходилось плестись на вызовы и в самые сильные морозы, и в ледяную метель. Оклад, который он получал в новой должности, были весьма скромным, но вскоре широким потомком в комитет пошли откаты. Руководители медицинских учреждений города не скупились настолько, что перепадало и рядовым клеркам… Хотя на работе Лабецкому было невыразимо скучно, он быстро научился оказываться в нужном месте в нужное время, был энергичен и дисциплинирован. И тоненькая струйка рублевого эквивалента его скромных управленческих достижений постепенно становилась всё внушительнее. Года через полтора Лабецкий удачно продал свою квартиру и купил новую в самом центре города. Мягкая волна счастливого везения неожиданно подняла его над безрадостным прошлым: над «Скорой», над колонией, над кладбищем, над работой на врачебном участке… Подняла и понесла куда-то вверх так быстро, что Лабецкий расслабился и ничего не захотел анализировать: в конце концов, жизнь до сих пор не щадила его, не радовала, ему столько пришлось перенести и выстрадать. Впрочем, как и прежде, его не оставляла мысль, что эта его слабость — дело временное, что самое главное в жизни где-то впереди, ведь он ещё так молод… Так оно, в конце концов, и случилось: освободившись от оков социального неблагополучия, в Лабецком вдруг взбушевались амбиции. Служба по «перекладыванию бумажек», как он сам иронизировал над собой, неожиданно стала тяготить его, ему становилось всё более, и более скучно. Он уже хорошо знал городскую медицинскую конъюнктуру, ему захотелось выйти на поверхность из своего комитетского подполья, и, чего греха таить, его стали унижать эти объедки подношений с барского стола, которые ему перепадали, в последнее время, правда, в весьма значительных суммах. Наконец, он признался себе, что ему хочется получать эти подношения из первых рук… Он был уверен, что способен на большее: его жизненного опыта, знания людей было вполне достаточно, чтобы занять приличную управленческую должность. Его стали интересовать не только деньги, но и власть. Скорее даже наоборот: Лабецкого потянуло во власть, с которой тесно были связаны деньги…

Подтолкнули его к глобальным решениям грядущие Всемирные Игры молодёжи, придуманные известным американским магнатом. Первые Игры прошли в Америке, и, по замыслу организатора, следующие должны были состояться в России, в их замечательном городе. Это были годы, когда можно было сказочно обогатиться только благодаря ловкости, предприимчивости и наглости, проявленной в нужный момент. И город в ожидании встал на дыбы. Во всех коридорах власти бурно обсуждались новости: кто и сколько должен получить дивидендов от этого громкого мероприятия. А дивиденды ожидались фантастическими. Готовясь ехать в нищую, ободранную и обобранную Россию, американцы не скупились: в город шли целые вагоны нового оборудования от холодильников и мебели до компьютеров, которые в те годы только-только начали появляться в кабинетах крупных чиновников. Медицинская аппаратура, хирургические инструменты, препараты, дорогие лекарства и перевязочные средства поступали в фонд соревнований без всякого учёта. Ходили слухи, что администрация городского физкультурного диспансера, где разгрузили целых три трейлера медикаментов и оборудования, откровенно торгует всем этим богатством. К началу Игр вдруг оказалось, что куда-то бесследно исчезла полученная из Америки кожаная мебель, импортные холодильники вдруг превратились в старые отечественные, а прибывшие компьютеры вообще исчезли без следа при разгрузке… Говорили, что часть новенького оборудования, присланного на эти соревнования с «загнивающего» Запада, уплывало в столицу прямо с вокзала — негоже было в те нищенские времена обижать высокое начальство… Об официальных гонорарах и неофициальных вознаграждениях за тяжкие труды, включая многочисленные презентации с фуршетами и ежедневные обильные шведские столы в гранд-отеле, закатывая глаза к потолку, шептались в туалетах все мелкие клерки правительства города…

За день до начала Игр Лабецкий был направлен с контрольной миссией в гранд-отель, который должен был принять более двух тысяч иностранных спортсменов. Ему следовало проверить, как работает Международный реабилитационно-восстановительный центр, о котором докладывал накануне на совещании в комитете главный врач соревнований, его близкий приятель. Пётр, с которым они учились на одном курсе, ездили вместе на картошку и выступали в одной команде КВН, был главным врачом городского физкультурного диспансера, и по должности возглавлял медицинскую службу этих Игр. После долгого перерыва они встретились неожиданно только пару лет назад в комитете, где протирал штаны Лабецкий. Несколько раз шумно отметили эту встречу в ресторане в обществе весьма влиятельных людей, которых пригласил Пётр. Потом эти встречи плавно перекочевали в сауну физкультурного диспансера, где «расслабон» иногда затягивался до утра. Со временем здесь, в сауне организовался этакий клуб главных врачей, которые с некоторой настороженностью приняли Лабецкого в свою тусовку. Но поскольку он был из комитета и при случае мог оказать маленькую, но полезную услугу, например, помочь протолкнуть на подпись нужную бумагу, с его присутствием смирились… По приглашению своего приятеля Лабецкий с удовольствием посещал и соревнования самого высокого уровня, на которых Петру положено было присутствовать по своему статусу, и вместе с ним частенько принимал участие в разнообразных презентациях и фуршетах по случаю открытия и закрытия этих спортивных мероприятий.