Фристайл. Сборник повестей (СИ) - Сергеева Татьяна Юрьевна - Страница 49

Николай был крестником отца Михаила. Священник чувствовал себя ответственным за его будущее, и не собирался терять парня из виду. А про себя решил сегодня же вечером позвонить по телефону наместнику монастыря отцу Никодиму, давнему своему другу.

Марина, сидя на скамейке в парке, сосредоточенно думала о чём-то. День клонился к вечеру. Заканчивался выходной, завтра надо было выходить на работу.

Подняв голову, она увидела подошедшего Костю и рядом с ним подпрыгивающую от восторга Галину.

— Ну, и зря ты не пошла с нами, Марина! — Звонко завопила Галка. — Ты даже представить себе не можешь, до чего было здорово на этом Колесе обозрения!

— Я столько раз тебе говорила, что боюсь высоты. Эти аттракционы не для меня.

Она взглянула на Константина и фыркнула. Потом с удовольствием запустила пальцы в его густые рыжие волосы.

— У тебя причёска сегодня неприличная. Елена Ивановна непременно сказала бы, что у тебя колтун на голове.

— Это у меня от страха волосы дыбом встали. У нас только Галка высоты не боится. А расчёска у меня выпала из кармана на самом верху. Причеши своей.

Марина с готовностью выполнила его просьбу.

— Ну, вот. Теперь ты снова похож на человека.

Галка наблюдала за ними пристальным полицейским взглядом.

— А я ещё на карусель хочу! Константин Игоревич, пойдёмте на карусель!

Костя отмахнулся.

— Нет, Галка… Я тоже — пас. Опять причёску испорчу. Мы тебе билет купим и посмотрим, как ты наслаждаешься. Иди, занимай очередь в кассу.

Потом они стояли плечом к плечу у заборчика, отгораживающего вертящуюся карусель, и молчали. Когда инструктор освободил Галку от страховочных ремней, она, вполне счастливая, подскочила к ним.

— Нам пора, Галчонок.

Девочка вздохнула и посерьёзнела.

— А в следующие выходные вы меня опять заберёте?

— В следующие выходные мы пойдём в гости к моим родителям, — серьёзно ответил Константин.

— В гости? — Поразилась Галка. — Зачем?

— Ну, должны же они, наконец, познакомиться с моей сестрой! — Улыбнулась Марина.

Девчонка повисла у неё на шее.

— Ты теперь моя сестра? И я твоя сестра тоже? И мы будем жить вместе?

— Конечно! Теперь мы будем жить все вместе. Только сейчас нам надо спешить, я обещала вернуть тебя к ужину.

— Ладно, пошли.

Но не успели они сделать и нескольких шагов, как Галка, с радостным воплем, бросилась поднимать что-то с земли.

Марина сердито схватила её за лямку сарафанчика.

— Дай-ка мне свою правую руку!

Она крепко сжала её грязную ладошку.

— А мне — левую! — Велел Костя.

Такая позиция девочке очень понравилась. Не в силах удержаться, она весело подпрыгивала на ходу и лукаво поглядывала на улыбающихся Марину и Константина.

Фристайл

Я посмотрела на часы: приём заканчивался через полчаса. Едва вышел за дверь очередной больной, отсидевший в очереди за пустяковой справкой не менее полутора часов, как на пороге показалась Красильникова. Я виновато посмотрела на свою медсестру Татьяну Фёдоровну— она, поджав губы, многозначительно взглянула на меня. И мы обе дружно подавили вздох — наш приём растягивался на неопределённое время.

— Здравствуйте, — тяжело выдохнула Красильникова в сторону моего стола.

Это была больная, каких немало на моём участке: огромная, грузная, со свистящей одышкой. Я давно знаю эту пожилую женщину. У неё тяжёлый диабет со всем сопутствующим комплексом заболеваний. Она состоит на учёте, кажется, у всех узких специалистов, а в перерыве между посещениями их кабинетов приходит ко мне. Вся жизнь её проходит в коридоре поликлиники. Мне её очень жаль. Я кожей чувствую, как тяжело ей жить на белом свете. Но я ничем не могу ей помочь, хотя очень стараюсь по мере своих знаний об этом тяжёлом заболевании.

Отработанным жестом я показываю Красильниковой на стул.

— Как дела? — Спрашиваю, и тут же поправляюсь, испугавшись бесконечной череды жалоб, готовых обрушиться на мою голову. — Чем я могу Вам помочь?

— Замучило давление… — Выдыхает больная, и таким же заученным жестом протягивает свою руку к моему тонометру.

— Я сначала послушаю сердце. Раздевайтесь.

Красильникова начинает раздеваться. Сначала шаль, потом — кофта, потом блузка, потом…

Я смотрю на Татьяну Фёдоровну, а Татьяна Фёдоровна смотрит на меня. За дверью сидит длиннющая очередь из страждущих, больше половины которых, и в самом деле, нуждаются в моей помощи.

По плану у меня двенадцать минут на человека. Шесть человек в час. Вот таких, как эта женщина, которая сидит напротив меня и дышит горячим свистящим дыханием почти в самое моё лицо. Кто из нас сейчас несчастнее — я не знаю.

Я задаю вопросы, хотя ответы на них знаю заранее. Одышка, не слушаются ноги, перепады артериального давления… Больная говорит, а я — пишу. Она говорит и говорит, а я пишу и пишу. Татьяна Фёдоровна уже несколько минут кружится вокруг нас, делает мне знаки — быстрее… Она шустрая, добродушная старушка, давно пенсионерка, но дома не сидится, да, видимо, и не на что сидеть — совершенно одинока. Иногда она мне очень помогает, иногда, вот как сейчас, раздражает: я и без неё знаю, что с этой больной мы увязли надолго. Я достойно выполняю свой врачебный долг и, выполнив его, пытаюсь прервать этот затянувшийся визит.

— Одевайтесь… — Мягко говорю я больной.

Она сидит передо мной полуголая, толстая, рыхлая. По всему кабинету расползается кисловатый запах её несчастного тела. И вдруг она начинает плакать. К этому я никак не могу привыкнуть.

— Я не хочу жить, доктор…

И что я должна ей ответить? Может быть, в её годы и на её месте я вообще бы… Ну, не знаю, чтобы я сделала…

Татьяна Фёдоровна, сдерживая раздражение, потихоньку начинает помогать ей одеваться.

— Ирина Владимировна вы верующая? — Спрашивает она, застёгивая блузку на её обвисшей груди. — Вы сходите в церковь, поговорите с батюшкой, вот увидите, Вам на душе полегче станет…

Она почти волоком тащит больную к выходу. Мне стыдно поднять глаза.

Из открытой двери кабинета до нас доносится недовольное роптание очереди — как долго!

Время приёма подходит к концу, а в коридоре ещё человек десять.

Я встала, распрямляя спину, затёкшую от многочасового сиденья, подвигала плечами, потопталась и снова села. Дверь распахнулась и, отстранив очередного больного, готового просочиться в наш кабинет, вошла заведующая отделением и металлическим голосом произнесла.

— Лариса Петровна, когда всех примите, зайдите ко мне!

И сразу вышла. Мы с Татьяной Фёдоровной опять понимающе переглянулись. За два года совместного творчества мы научились понимать друг друга без слов.

— Я тогда пойду, Лариса Петровна? — Спросила она, когда, наконец, все больные были приняты.

— Конечно… — Вздохнула я и отправилась на суд Линча.

Начальница моя даже головы не подняла, когда я постучалась и вошла. Перед ней на столе лежала целая гора медицинских карточек. Открыв одну из них, она торопливо что-то в ней писала. Почти от самых дверей я увидела, что это была карточка моего больного. У меня до сих пор сохранился крупный детский почерк. Я до сих пор, как в пятом классе, выписываю все чёрточки и закорючки. Все врачи на свете пишут так, что сами потом с трудом читают написанное. «Писать пишу, а читать в лавочку ношу», так говорила про них моя мама. Но именно поэтому в нашей поликлинике любой инспектирующий чиновник из страховой компании начинает свою деятельность с проверки моих карточек, где всё читаемо и понятно, а в остальных — попробуй, разберись. У меня всё видно — здесь температуру у гипертоника не поставила, здесь у гриппозного студента не отметила артериальное давление… Есть о чём поговорить! Я к этому давно привыкла. И сейчас ждала того же. Заведующая отделением, наконец, подняла голову и взглянула на меня.

— Садитесь, Лариса Петровна. — Она тяжело вздохнула. — И что мне с Вами делать, ума не приложу…