Собрание сочинений - Сандгрен Лидия - Страница 92

Ловиса сняла солнцезащитные очки и, уставившись в какую-то точку за спиной Ракели, прошипела:

– Не поворачивайся.

Ракель оглянулась и впервые за два года увидела Александра.

Он стоял у барной стойки и ждал пиво. Рефлекторно отреагировав на таранящий его взгляд, он их немедленно обнаружил, но агрессию Ловисы, увы, не уловил, а помахал рукой, явно обрадовавшись, и направился к ним, издалека громко окликнув по именам:

– Сколько лет, сколько зим!

Далее последовали неловкие объятия. Ракель заметила, что у него новый рюкзак, но старый пуловер. Она спросила, когда он вернулся, и Александр кратко отчитался о том, чем занимался в последние месяцы. Сдал экзамены, подрабатывал, снял жилье на Хисингене, но скоро собирается переезжать в квартиру сестры на Хёгсбу. Они проговорили достаточно долго, и из вежливости уже следовало предложить ему сесть, но никто из них этого не сделал, и, махнув кому-то рукой, он сказал, что пришёл встретиться с друзьями, но был рад повидаться, и вообще, почему бы им как-нибудь не выпить вместе? Конечно, согласилась Ракель, и он открыл контакты, чтобы проверить, остался ли у него её номер. Мобильный тоже новый – блестящий айфон, а не видавшая виды «Нокиа», будившая её короткими сигналами посреди ночи, – но её номер, как оказалось, сохранился.

– Отлично, супер, ну, ладно, тогда до связи! – проговорил он и, не торопясь, удалился.

В его поведении не было ни намёка на обстоятельства их расставания, на то, как в один прекрасный день Ракель просто собрала все свои вещи и съехала из квартиры в Крузберге, оставив на кухонном столе в качестве единственного сообщения квартплату за следующий месяц, предварительно сняв из банкомата наличные.

– Вот так, значит, – произнесла Ракель и выпила.

Вечернее солнце подсвечивало ветки хмеля, кожа Ловисы была бледной, как выросший в погребе цветок. Окружающий мир снова покатился дальше вперёд, но она заметила, что что-то изменилось.

Нынешняя жизнь Александра вызывала у неё рассеянный интерес, но ей не особо хотелось с ним общаться.

– Итак, Мэрилин, – сказала она, – помимо того случая в Берлине, когда ты была под кайфом, имеется ли у тебя какой-либо другой опыт употребления препаратов, стимулирующих центральную нервную систему?

20

Густав так и не ответил ни на звонок, ни на письмо, и, когда до юбилея оставалось две недели, Мартин отправил короткий мейл Долорес – из всех стокгольмских друзей Густава только её Мартин знал более или менее близко и всегда подозревал, что имя у неё ненастоящее. Ответ пришёл через несколько часов.

Привет, Мартин! Рада весточке. Здесь всё хорошо. От Густава действительно в последнее время ничего не слышала, но знаю, что в апреле он ездил в Лондон. Напомню ему, когда буду разговаривать с ним в следующий раз!

Обнимаю!

Долорес

Долорес, видимо, тоже ждала звонка или хотя бы открытку с гномическим посланием и поддерживала надежду обилием восклицательных знаков. Сколько их, объединённых ожиданием известий от Густава? По залам Художественного музея наверняка в нервном неведении бродит куратор, гадая, соблаговолит ли главный объект внимания явиться на открытие или нет.

Мартин вспомнил последнюю встречу с Густавом. Это было прошлой зимой. Вечные тёмно-синие сумерки, люди идут вперёд, сопротивляясь завывающему ледяному ветру. Снежинки, клубящиеся вокруг фонарей, Стрёммен, или как там называется этот водоём, блестит, точно оникс.

Густав ждал его на перроне, опёршись о колонну и держа в руках сигарету. Глубокие морщины на лбу, небритые впалые щёки, под глазами фиолетовые тени. Крысиного цвета волосы, разбавленные сединой, казались светлее и висели печальными прядями. На затылке невидимая для самого Густава плешь. Он немного поправился, но все жировые отложения сосредоточились в районе живота. И если физиономия говорила о решительном наступлении среднего возраста, одежда свидетельствовала об обратном. Судя по вроде бы новым и хорошо сидящим чёрным джинсам, ему попался на редкость толковый продавец; и незастёгнутая, несмотря на холод, старая армейская куртка поверх футболки.

Густав не заметил, как Мартин подошёл, но вспыхнул ослепительной улыбкой, когда Мартин окликнул его по имени. Они обнялись.

– Очень по-деловому выглядишь.

– Стараюсь.

Мартин заметил, что его акцент звучит заметнее.

– Мы коты среди горностаев, – произнёс Густав.

Мастерская на Сёдермальме, определил Мартин, хотя в городе ориентировался плохо. Густав как-то предположил, что некоторый топографический кретинизм – это проявление давнего свойственного гётеборжцу неприятия столицы, но это было не так. С тем же успехом Мартин легко мог заблудиться и в Париже, но там он месяцами носил с собой карту и в конце концов научился определять своё местонахождение, даже если с картой выходила путаница. А вот карты Стокгольма у него не было никогда. Так что расположение районов или водоёмов всегда оказывалось непредсказуемым и неожиданным, улицы появлялись внезапно и там, где он их меньше всего ожидал, и исчезали безвозвратно, он всегда нырял и выныривал из метро, не имея ни малейшего представления о том, где окажется.

Старый, начала прошлого века, дом. Довольно необычные фамилии на соседних дверях. Густав долго возился с ключами, прежде чем сообразил, что оставил дверь незапертой. Внутри, как в гостиничном номере, – чисто и красиво. Густав объяснил, что нанял уборщицу.

– Или это называется как-то иначе? Техничка? Или технички только в школах? Как бы там ни было, это страшно приятная женщина, которая приходит раз в неделю и содержит всё здесь в рамках допустимой санитарии… Выпьешь что-нибудь? Виски, вино?

– Бокал вина было бы неплохо…

Мартин уже направился в мастерскую, когда Густав его окликнул:

– Какого чёрта, мы, что, не можем подождать с картинами? Мне нужно немного пространства для себя самого.

И они посидели в гостиной, Мартин на диване, Густав в кресле, оно казалось единственным предметом мебели, которым действительно пользуются. Мартин его не сразу идентифицировал – одно из тех двух, которые они притащили из контейнера в однушку на Мастхуггет. Кресло из пятидесятых-шестидесятых, которое в восьмидесятых выглядело безнадёжным, но сейчас снова оказалось в тренде. Все остальные поверхности в комнате были чистыми и нетронутыми. Большой блестящий телевизор. Густав, даже с учётом новых джинсов, плохо вписывался в свой новый дом. Он поёрзал в кресле, пошарил в карманах, встал и сходил за пачкой «Голуаз». Открыл окно и прикурил.

– Будешь?

– Я бросил.

– Вот как. Ну да, – он издал короткий хриплый смешок, похожий на скрип гравия под ногами. – Бросил. Сейчас все бросают и начинают заниматься йогой. Ты же не начал заниматься йогой?

– Никакой йоги на горизонте, – ответил Мартин, хотя подумывал сходить на пробное занятие в «Хагабадет», уж слишком активно его подбивала коллега Санна, утверждавшая, что это нормализует давление и понижает общий уровень стресса.

– Приятно слышать. Люди могут заниматься чем хотят, мне само отношение не нравится. Все становятся слишком правильными. Это как у беременных. Они думают, что немного лучше других. – Повернувшись в сторону улицы, Густав выпустил дым. – А вот Сесилия так себя не вела, когда была в положении. Хоть, откровенно говоря, общаться с ней тогда было не очень весело.

– Ты дома больше не куришь?

– Ну да… Просто всё очень быстро пропитывается этим дерьмовым дымом.

– То есть соседи своего добились?

– Какие соседи?

– Те, которые жаловались.

– А, те. Нет, они съехали. У них родился ещё один ребёнок, и они переехали в Бромму или ещё какой-то заповедник для детей. А их квартира ушла за четыре лимона. Убогая трёшка. Люди психи – берут кредиты и покупают, покупают и покупают, не понимая, что всё принадлежит банку. Ещё один кризис, и им конец. Можно же просто снимать.