Собрание сочинений - Сандгрен Лидия - Страница 79

– Что ты хочешь, женщины, – сказал Мартин, чтобы её подразнить, но Сесилия не услышала, неотрывно глядя на пробегавший за окном экспрессионистский пейзаж в охряных и ржаво-красных тонах.

– Не всё такими становятся, – произнесла она через какое-то время с сомнением в голосе.

Никто из его друзей детьми пока не обзавёлся. Когда он думал о собственном будущем, детей в нём не было, он всегда представлял их как призраков из ещё очень далёкого времени. Он станет старше. Лет в тридцать. Зато он легко воображал себя дедом: Мартин Берг, писатель, пятьдесят плюс, в плетёном кресле на веранде, что-то правит в своей последней рукописи и перекидывается шутками с какой-то мелюзгой, копошащейся на заднем плане.

– Я не против детей как концепции, – сказала Сесилия. – Дело скорее в концепции родителей. Моя мама настаивает, что со временем запускается нечто биологическое, но мне кажется, что люди заводят детей по психологическим причинам. Чтобы получить новый шанс сделать то, что им самим не удалось. Или… – рассмеялась она безрадостно, – просто чтобы чем-то заполнить свою маленькую жизнь.

– Или потому что бессмысленность существования пробуждает экзистенциальный страх. – Несколько этапов работы со словарём и сверка со шведским переводом позволили-таки Мартину усвоить L’existentialisme est un humanisme.

– Это я и имела в виду. Когда же мы приедем?

Две недели они колесили по Европе. После ночей на скамейках железнодорожных станций и в дешёвых отелях у Мартина болела спина. Последний раз он принимал душ в придорожном мотеле в Цюрихе четыре дня назад. Конечно, они купались в Женевском озере, но вряд ли это можно считать гигиенической процедурой. Рюкзаки были набиты грязной одеждой и покетами в замусоленных обложках, там же лежал пакет с фотоплёнками, который следовало положить в холодильник по приезде. Когда они уезжали с Лионского вокзала, он чувствовал себя первооткрывателем, но на всех станциях было полно молодёжи со специальными льготными проездными билетами. Страдающие от похмелья, с грязными волосами, они сидели на своих рюкзаках, глазели на небо из-под тёмных очков и ждали поезда на Флоренцию в 11:45. Что они будут делать во Флоренции? Гулять. Натирать мозоли. Пить дешёвое вино. Делать размытые снимки Арно. Ходить в обязательные для посещения музеи.

В назначенное время они прибыли в Антиб.

– Я никогда больше не захочу сесть в поезд, – бормотала Сесилия, выбираясь на перрон.

Личность, вышедшую из тени, Мартин поначалу не узнал. Густав был загорелым, кожа на носу шелушилась, оттенок выгоревших волос рисовал в воображении теннисный корт, белые шорты и британскую жизнерадостность (jolly good! [106]). Обняв Мартина и расцеловав в обе щёки Сесилию, он без умолку говорил, пока они шли через здание вокзала к стоянке такси, где загрузили рюкзаки в пыльный «мерс». Густав сел впереди и дирижировал шофёром на своём доморощенном французском.

– Là! À gauche! [107] – вскрикивал он, и машина дёргалась и поворачивала, выезжая на петляющую асфальтовую дорогу, блестевшую на солнце, как серебро.

– Судя по твоему виду, тебе неплохо живётся, – сказал Мартин.

– Я живу как принц. Хотя как раз в последнее время начал слегка страдать от одиночества. Мари – она занимается хозяйством – сначала отважно пыталась со мной говорить, да, отважно. А потом, похоже, решила наладить некоторое общение посредством собственно еды, потому что на столе каждый день паштеты, пирожки и буйабес, а ещё блюдо с персиками, дыней и виноградом, которые я воспринимаю как натюрморт, но она настаивает, что я обязан это есть. Подозреваю, что всё это по велению бабушки. Сейчас она уехала к своей дочери и забила холодильник морковкой и прочим, с записочками, которые я всё равно разобрать не могу. Надо сказать, она явно обрадовалась, когда поняла, что ко мне едут amis suédois [108].

Густав показал направление шофёру и снова повернулся к Сесилии и Мартину:

– Кстати, у меня в работе потрясающая вещь. Грандиозный альтернативный китч, и мне страшно хочется услышать ваше мнение…

Через десять минут они прибыли на место. После того как такси уехало, они услышали шум моря и крики чаек.

– Bienvenus [109], – сказал Густав.

Белый фасад дома сиял так ярко, что слепил глаза. Одна стена была целиком увита бугенвиллеей, в саду росли лимонные деревья и пальмы. К маленькому песчаному пляжу спускалась каменная лестница. Густав сказал, что каждое утро плавает и поэтому чувствует себя совсем другим человеком.

– У меня никогда раньше не было такой ясной головы, так что действительно рекомендую. Ну, и не устаю повторять: то что вы здесь – это феноменально.

* * *

Они решили, что это будет рабочее лето.

Густав переживал так называемый художественный роман со светом. Сесилии предстояло написать эссе по «Сердцу тьмы» Джозефа Конрада. У Мартина была гора бумаги.

Он зашёл настолько далеко, что даже придумал главного героя, который немного, но не целиком, напоминал его самого: Йеспер, литературовед, пишет научную работу о… тут Мартин пока не определился, должна ли тема казаться интересной Йесперу, но быть при этом убийственно скучной для всех остальных, или же она просто должна быть скучной во всех отношениях. Йеспер снимает комнату в коммуне, куда попадает случайно. На самом деле он приехал из деревни… Но возможно, и нет. Возможно, он всю жизнь прожил в городе. Жизнь в коммуне так или иначе нужна, с её свободой экзистенции, живой и подвижной атмосферой. А потом должно случиться нечто – на хронологической прямой Мартин здесь поставил «X», – и это нечто заставит Йеспера вырваться из будничной рутины. Что-то заставит его поехать на юг, он встретит по дороге интересных людей. Должна быть женщина, которая, в представлении Мартина, напоминает, скажем, Лену Олин [110]… впрочем, тут Йеспер мог пойти и против воли своего создателя. Они встретятся в поезде. Окажутся в одном купе. Разумеется, будет описание Ривьеры. В духе «Дней в Патагонии» Уоллеса и этой посмертной вещи Хемингуэя, что вышла не так давно. И, конечно, отсылка к «Здравствуй, грусть», которую Мартин прочёл по-французски и нашёл юношески прелестной. Мартин уверен, что получится довольно внушительный том. Он его видит воочию, ведь пятьдесят страниц уже готовы, а герой ещё даже не думает уезжать из слякотного Гётеборга.

Мартин сел за письменный стол. Положил рядом пачку «Голуаз», поставил чашку кофе и пепельницу. Заправил в машинку чистый лист. Если поднять взгляд, то через открытую балконную дверь видно море и небо.

С веранды вниз полетело: так-так-так-так так так… так так. Так-тактак-так. Дзынь. Тактак так так так.

Идея заранее отправить сюда из Парижа пишущие машинки принадлежала Сесилии. Таким образом, его «Фацит» и её «Оливетти» ждали их на почте Антиба в старой кожаной сумке и оранжевом футляре из прочного пластика соответственно, к обеим ручкам были привязаны картонки с адресом. Можно отдавать должное электрическим машинкам, компьютерам с их текстовыми редакторами, но в плане мобильности они не идут ни в какое сравнение с дорожными машинками. Само название дорожная пишущая машинка запускает в воображении цепь ассоциаций, которую никогда не породил бы текстовый редактор. Мартину внезапно захотелось полной тишины. Он закрыл балконную дверь, и обаяние Ривьеры немедленно ослабло.

Мартин смотрел на белый лист.

Может, стоит начать перечитывать уже написанное.

Он взял пачку исписанной бумаги и пошёл к гамаку во дворе.

Их антибская жизнь быстро обрела направление и ритм. Когда на неделю к ним приехала Фредерика, все, конечно, оживились, но, несмотря на это, после её отъезда и Густав, и Сесилия явно обрадовались возможности вернуться к прежним занятиям.

Время с утра и до обеда предназначалось для письма. Сесилия вставала первой, совершала пробежку, после чего готовила завтрак и варила кофе. Последним, в десять, просыпался Густав, он усаживался на веранде с кофе и сигаретой, потягивался так, что футболка с принтом Imperiet задиралась, обнажая грудь, широко зевал, провозглашал «au travail [111]!» и скрывался за углом. Писал он в основном на улице, закатав рукава рубашки и напялив на макушку мятую соломенную шляпу, «чтобы защититься от безумия Ван Гога».