Собрание сочинений - Сандгрен Лидия - Страница 61

– Если ты встретился с человеком и этот человек несколько дней не звонит, что это означает?

– Это зависит…

– От чего, например?

– От разного…

– Приведи конкретный пример.

– Кто звонил в последний раз?

– Я.

– А до этого?

– Тоже я.

Пиа покачала головой:

– Ты должен заставить её немного ревновать, обычно такое срабатывает.

– Я думаю, с ней это не сработает.

– Понятно.

– Понимаешь, это словно дверь, которая немного, совсем чуть-чуть, приоткрылась, просто небольшая щель, и если сделать что-то не то… ну, пойти с кем-то другим или ещё что-то… то щель исчезнет. И дверь снова закроется. Другая бы, наверное, распахнулась, а потом захлопнулась. Видишь ли… Можно ведь выбежать и устроить громкую ссору. Но она просто закрыла дверь, и никто её больше не видел.

– Вот, значит, как.

– Она… – Он подбирал слова. – …бескомпромиссная. Человек «либо да, либо нет». Сейчас она не отдыхает, как все нормальные люди, а проходит летний курс по социологии, кстати без стипендии. Кто на такое способен? Проблема в том, что я не знаю её «да» или «нет» по отношению ко мне. Ты меня понимаешь?

К ним подошёл Уффе, положил руку на плечо Пие и что-то сказал о музыкантах. Через полминуты они уже целовались.

Мартин потушил сигарету и пошёл искать Густава.

На следующий день он встал в половине второго, натянул халат и направился на кухню в коконе абсолютной уверенности. Но последняя записка у телефона была написана его рукой. (Хенке передает, что в пятницу встреча будет у нас, потому что Карин заболела.)

Часы тянулись ужасающе медленно. В пять он держал в руках трубку и крутил диск. Если он сейчас позвонит, а Сесилия скажет «да, конечно, приходи», то весь их вечер пройдёт под тенью того факта, что снова позвонил он, а не она.

Мартин положил трубку, мимоходом пожалев, что упустил вчерашний шанс с Пией. Дома он остался не для того, чтобы караулить у телефона. Скорее само мироздание противодействовало его уходу. Густав не отвечал. Пер собирался в ночную смену. И Мартин занялся книгой, опустив жалюзи, чтобы не видеть, что на улице тёплый и прекрасный субботний вечер. До этого его метод заключался в том, чтобы записывать всё, что в данный момент приходит ему в голову, в итоге у него собралось огромное число фрагментов, объединённых только тем, что речь в них шла об одних и тех же людях. «Деконструированная диспозиция с фокусом на невозможности Романа», – мрачно сформулировал он для Сесилии. Имелись длинные диалоги о том, что логика умерла, вписать которые в общий текст будет, видимо, трудно. И с чего ему начинать – с начала или с конца? Или организация процесса сочинительства с опорой на, соответственно, начало или конец – это скучно и обычно? Может, лучше сунуть в машинку рулон бумаги и строчить, как Керуак?

Когда стемнело, он немного почитал «Визит в музей» Уоллеса и нашёл слабое утешение в том, как героиня романа Жюли облачала в слова страшные муки, которые ей причиняло молчание любимого.

Обнаруженный в кровати носок Сесилии он бросил на пол со всей силой, на какую был способен.

* * *

В воскресенье телефон молчал.

Ей надоело. Внезапно объявился бывший любовник и пригласил её во Флоренцию на спонтанный уик-энд; и сейчас она бродит по галерее Уффици, рассматривает полотна Боттичелли и переживает внутренний кризис: кого выбрать? Идущего рядом с ней франта в костюме или бедного студента-философа Мартина Берга? М-да, сложный выбор! Что не сделаешь ради возможности обсуждать Витгенштейна каждый день, начиная с сегодняшнего и до скончания веков?

Он уже чуть было не схватил трубку, но негромкий рациональный голос велел ему сдержать порыв. Это только выходные. Неделя ещё не прошла. Он дождётся вечера и позвонит. Будет говорить беззаботно, как будто ему только что пришла в голову идея набрать её номер. Спросит, не хочет ли она посмотреть какой-нибудь фильм. Или погулять. Он сделает это до шести.

Без четверти он позвонил. Никто не ответил. Он звонил трижды и в последний раз прождал двадцать пять гудков. Так и не услышав ответа, надел пиджак и вышел на улицу.

До конца сам не осознавая этого, направился к Леннестану. И даже оказавшись у подъезда Сесилии, он всё ещё не знал, что собирается делать. Из дома вышла женщина, и он успел придержать дверь и юркнуть внутрь.

На каждом этаже думал: ещё не поздно повернуть назад.

Он стоял у её квартиры. Позвонил в дверь, не успев продумать, что скажет.

Сесилия сразу открыла, сперва ему показалось, что она удивилась, но потом она явно обрадовалась.

– Привет, – сказал она. – Зайдёшь?

Мартин вошёл в прихожую, переступив через валявшиеся на полу шиповки. Откидной столик в комнате был завален бумагами и открытыми книгами, а в центре всего, окружённая кофейными чашками, стояла пишущая машинка. Хаос царил только на столе, потому что вся квартира была тщательнейшим образом прибрана. Раковина блестела. Плита сияла белизной. Тихо курлыкала кофеварка; Сесилия только что поставила свежий кофе. На полу стоял накрытый курткой телефон.

– Ты пишешь выпускную работу, – сказал Мартин. – По социологии. – Я пытался звонить, я…

– Ой, прости, я…

Он притянул её к себе и почувствовал тепло её тела и удары сердца.

– Я не знала, что ты будешь звонить. – Голос звучал глухо, она говорила, уткнувшись ему в плечо. – Я просто… я не думала, что…

Он молчал.

– Я рада, что ты пришёл, – прошептала она.

13

Внешне летнее обиталище семейства Викнер мало изменилось с тех пор, как Мартин увидел его впервые, так что, когда он выходил из своего «вольво» – Элис демонстративно зевал, – судить о том, какое нынче столетие на дворе, можно было только по припаркованным машинам. Кажется, думал Мартин, захлопывая дверь и потягиваясь, дом сейчас выглядит получше. Несколько лет назад они с Петером Викнером зашкурили и полностью перекрасили фасад, и он до сих пор сияюще-белый.

На веранде стоял Ларс Викнер. Когда автомобиль Бергов свернул на ведущую к дому аллею, рука Ларса взмыла вверх в таком энергичном приветствии, как будто оборвался невидимый трос, удерживавший её внизу. Раздуваемые ветром брюки и рубашка трепетали, как флаги. Одет в белое, на шее украшение из керамических бусин. Некогда громоподобный голос хрипит, скрипит и никого больше не вызывает, кроме разве что Ингер, которая всю жизнь занималась калибровкой внимания, обращённого на супруга. В старости его левая рука начала так дрожать, что ему приходилось держать в правой и бокал с коньяком, и сигариллу – искусство, которым он овладел в совершенстве. Тростью Ларс обзавёлся задолго до того, как в ней возникла необходимость, и сейчас, когда без неё он бы не справился, она не выглядела уступкой возрасту.

Ларс поцеловал Ракель в обе щеки на французский манер и, несмотря на тщедушность, похлопал Элиса по спине так, что тот пошатнулся.

– Я прочёл кое-что, – сказал он, пожимая Мартину руку, – ты должен это издать. Итальянская книга. Очень интересное исследование… – он шмыгнул носом, – развитие искусства в монастырях Северной Италии в Средние века.

– Как она называется? – вздохнул Мартин.

– Я забыл. Она там, в доме. Напомни попозже…

На веранде появилась Ингер:

– Вот вы где!

За последние десятилетия её длинная коса поседела, а лицо осунулось; яблочки щёк стали более твёрдыми, вокруг рта пролегла сеть мелких морщин.

Под передником вышитая туника. Ингер спустилась во двор, щебеча о том, как вырос Элис и какая Ракель красавица. Обняла обоих и повела в дом, по дороге рассказывая о положении дел. Эммануил уже прибыл. Петер и Сусанна приехали ещё вчера. Сусанне скоро рожать.

Двое имеющихся детей, как заметил Мартин, уже успели подрасти и носились по двору, как будто их накачали энергетиками.

– Чистая лирика, – произнесла Ингер.

Петер был на пробежке.