Собрание сочинений - Сандгрен Лидия - Страница 135

Почему бы хоть раз не сознаться в собственном честолюбии? – думал Филип Франке, рассматривая гардероб с рубашками. Теперь он отдавал их в химчистку, и они всегда были белоснежными и выглаженными, а сэкономленное на глажке время можно было использовать для письма. Жаль только, что он этого не делал. Почему бы не признаться, что ещё совсем недавно приезд иностранной журналистки, желающей взять у него интервью, заставил бы его задохнуться от эйфорического шока? А ведь Ein Jahr der Liebe даже не переведена на шведский. Ульрика утверждает, что что-то намечается, но новостей нет уже не первый месяц, да и сил думать обо всём этом у него нет. «Послушайте, Ракель, – мог бы для разнообразия сказать он, – главной движущей силой моего творчества я считаю жажду успеха».

Он жаждал успеха, когда в средних классах школы его последним или предпоследним отбирали в любую командную игру. Он жаждал успеха, когда его бросила первая подружка и смысла жить дальше почти не осталось, ну, разве что прославиться в чём-нибудь необычном, чтобы она захотела вернуться. Он жаждал успеха, когда в семнадцать лет отправил первый рассказ в школьную газету и впервые увидел своё имя напечатанным. (Скромное достижение, учитывая, что он же и был редактором.) Он жаждал успеха, когда через год принимал участие в поэтическом турнире, проводившемся в их районной библиотеке, и держал в дрожащих руках листок с удачным, как ему тогда казалось, стихотворением. Он жаждал успеха, когда начал работать журналистом в культурном журнале с амбициями, хотя называть это работой, пожалуй, не стоило, поскольку за семь лет он не получил ни гроша, но, с другой стороны, ему неоднократно выпадало счастье лицезреть собственную фамилию, венчающую различные текстовые массивы, которые он называл прозаическими стихами или фрагментами. Он жаждал успеха, когда устраивался учителем-стажёром у старшеклассников, потому что иначе финансовое положение не позволяло ему работать в журнале. (Тогда он жаждал успеха особенно страстно, потому что ненавидел юных мерзавцев.) Он жаждал успеха, чтобы не терять присутствия духа, когда ему пришлось прожить зиму, питаясь исключительно макаронами и бобами, а для экономии электричества ходить по дому в шарфе и тапочках – но не ходить на работу, а писать. Писать, писать, писать роман, который он сначала опустит в почтовый ящик вместе с маркированным конвертом, а потом получит из редакции с присовокуплённым стандартным отказным письмом. Спасибо за обращение в наше издательство. К сожалению, мы вынуждены отказать в публикации. Он с новой силой жаждал успеха, когда брался за следующий роман, получившийся во всех смыслах короче, злее и стремительнее. Его он тоже разослал в издательства. Его напечатали и даже продали четыреста пятьдесят экземпляров, причём половина продаж происходила на различных унизительных мероприятиях с участием автора. В отсутствие заинтересованной публики он стоял на сквозняке в библиотеке на окраине города и в рамках некоммерческого литературного фестиваля беседовал с каким-то поэтом. Солёный арахис, кислое вино.

И если бы он так сильно не жаждал успеха, он бы, наверное, на этом остановился. Закончил бы университет, не пахал бы бесплатно в журнале, который медленно, но верно рыл себе могилу, публикуя десятистраничные интервью с малоизвестными литераторами.

Его второй роман провалился, что было почти ожидаемо. Третья книга – семейная хроника, разворачивающаяся с конца семидесятых и до настоящего времени, привлекла внимание и неплохо разошлась. В издательстве её хвалили, он получил несколько хороших рецензий, но никто не назвал книгу точным слепком современной Германии, а Филип на это рассчитывал.

И он снова жаждал успеха, мечтал о рецензиях в культурных разделах, о регулярной авторской колонке в престижном журнале и литературных программах на телевидении. И о деньгах, надо признать, мечтал тоже. До недавнего времени жажда успеха всегда была рядом. А сейчас она оставила его, как ампутированная часть тела. Иногда он ощущал фантомные боли или скорее фантомное удовольствие – краткую вспышку радости оттого, что книгу переводят, согревающую гордость при виде собственного напечатанного имени, – но настойчивое тиканье прежней жажды успеха исчезло.

Пока Филип собирался, пытаясь привести в порядок волосы, он представлял, как журналистка спрашивает его что-нибудь типа: «А почему, как вы считаете?»

Знаете, Ракель, – скажет он ей, – может показаться, что это имеет отношение к Ein Jahr. Что вожделенный успех утратил привлекательность после того, как был достигнут. Но в действительности жажда успеха начала пропадать и полностью иссякла ещё раньше. Вопрос – когда. В какой момент она подгнила? Или – если посмотреть на это иначе – атрофировалась?

Возможно, стартом послужила встреча с женщиной, которая, образно говоря, катапультировала его в будущее. Но тогда он, разумеется, ничего не понял. Пройдут месяцы, прежде чем он что-то заметит, но будет поздно. В этом и заключалась ирония судьбы: только по завершении процесса он смог более или менее точно определить, когда процесс начался. Несколько лет тому назад, прячась от ливня, он забежал в ресторан и решил заодно поужинать, хотя эфиопская – он заглянул в меню, протянутое молодой официанткой, – кухня его обычно не прельщала.

Прошло полгода после выхода семейной хроники, и каждый месяц он брался за новый роман. Полученного гранта и мелких подработок вполне хватало, и он запросто мог провести целый день на диване с чипсами и хорошим сериалом. А проголодавшись, заказывал еду на дом. В полумраке за опущенными жалюзи вечер подступал незаметно. И тогда Филип включал свет, надевал очки для чтения, заваривал чай, садился за письменный стол, откашливался, проводил рукой по волосам, морщил лоб и приступал к проекту, над которым работал. Именно в тот день он заставил себя выйти погулять, чтобы получить немного новых впечатлений, и тут, разумеется, начался проливной дождь.

Посетителей в ресторане было мало. Кроме него и семьи за столиком у окна, в зале, склонившись над книгой, сидела женщина.

Филип занял соседний столик. Заказал пиво и, как он надеялся, цыплёнка. Вид увлечённого книгой человека его порадовал; в общественных местах сейчас редко кто читает, народ сидит, уткнувшись в телефоны. Свой он специально оставил дома, чтобы наблюдать за окружением.

Женщина отщипнула кусочек инджеры и изящным жестом зачерпнула ею соус. Длинные пальцы действовали осторожно и точно. Рукава рубашки закатаны, мышцы предплечья двигались вместе с кистью. Периодически она переворачивала страницу.

Перед ним поставили тарелку с цыплёнком и корзинку с инджерой. Он хотел было попросить нож и вилку, но потом решил, что это будет поражением, и приступил к еде. Женщина не замечала его присутствия. Поскольку колец у неё на руках не было и сидела она одна, он решил, что женщина одинока, несмотря на красоту.

Она съела инджеру и о чём-то говорила с официанткой. Глубокий и хрипловатый голос – таким голосом пела в церковном хоре мать Филипа, – и он настолько увлёкся этим тембром, что не сразу понял, что разговор шёл на языке, который он никогда раньше не слышал. Официантка явно была эфиопкой, а блондинка ею явно не была, но обе над чем-то смеялись, и ничего не понимающий Филип внезапно почувствовал укол болезненной пустоты. Официантка принесла ей добавку, сказала что-то на неведомом языке и ушла.

– Что вы читаете? – спросил он, не подумав.

Дожёвывая, женщина перевернула книгу, чтобы показать обложку. У Филипа внутри всё оборвалось от страха. Это был его роман, считавшийся его лучшим текстом, семейная хроника, с которой он промучился несколько лет. Он надеялся, что она узнает его по фото на обороте, и одновременно этого не хотел.

– Хорошая книга? – спросил он. Через растянувшуюся на целую вечность секунду она проглотила инджеру и кивнула.

– Это семейный портрет, психологически очень точный, – произнесла она. – И много чёрного юмора.