Потаенный дворец - Джеффрис Дайна - Страница 10

– А ты разве не мечтаешь?

– Я? Нет. Я довольствуюсь тем, что идет мне в руки.

Танцовщицы начали второе выступление. От сигаретного дыма у Розали першило в горле. Но ей удалось не сбить дыхания и плавно войти в ритм музыки. Танец был ее любовью, жизнью, страстью. Она улыбнулась Ирен и еще трем кружащимся танцовщицам. Девушки весело вскидывали руки, а в следующее мгновение склонялись почти до пола, чтобы затем совершить фантастические прыжки. Розали танцевала профессиональнее всех – сказывались десять лет занятий в балетной школе. Ей нравилось растворяться в звуках прекрасной игры Сола, когда сам воздух вибрировал, а звук ощущался всем телом.

Выступление закончилось. Розали услышала громкие голоса и по лицу Ирен поняла, что подруга их тоже услышала. Радостное возбуждение на сцене сменилось напряжением. Сегодняшняя атмосфера в зале была не похожа на прежние вечера. К неистовой жажде развлечений примешивалось тревожное чувство скорой беды. У Розали оно появилось еще несколько минут назад, но она не могла понять, с чем это связано. И вот… Вслед за криками послышался треск и грохот, как будто опрокинули столик. Снова грохот и звон разбитого стекла. Сол перестал играть и жестом показал танцовщицам, чтобы уходили со сцены. В зале появилась группа молодых мужчин, двигавшихся со стороны бара. Они хватали стулья, которыми били всех, кто оказывался у них на пути. Розали помчалась в раздевалку, набросила пальто и вернулась на сцену. К этому времени громилы из «Молодых патриотов» взяли Сола в кольцо. К шуму и смятению в зале примешивался едкий дым. Розали не понимала, откуда он распространяется. Ее сердце бешено колотилось. Интуиция требовала бежать отсюда, но Розали не могла. Она должна помочь Солу, и как можно быстрее. Она бросилась к музыканту, однако Ирен вцепилась в нее и сердито прошептала:

– Ему ты не поможешь. Себя спасай.

Выйти из зала можно было только через бар, где сейчас творилось невообразимое. Кричали мужчины, визжали и плакали женщины и девушки. А к драке спешили примкнуть все новые участники. Оттолкнув Ирен, Розали бросилась вызволять Сола. Одного из нападавших она схватила за руку и попыталась оттащить от музыканта. В этот момент чей-то локоть ударил ей в висок. Розали отлетела в сторону, безуспешно пытаясь за что-нибудь схватиться. Спасительных предметов не было, и она упала, ударившись головой о ступеньку. Перед глазами мелькнула яркая вспышка, а затем все погрузилось в темноту.

Когда она очнулась, в голове гудело. Болел разбитый висок. К этому времени зал наводнила полиция. Розали увидела, как полицейские защелкивают наручники на запястьях сопротивляющегося Сола и нескольких парней из «Молодых патриотов». Те огрызались и пытались отбиваться. Полицейский помог Розали встать на ноги. Она уже хотела поблагодарить, как вдруг он защелкнул наручники и на ней.

– Но я же ничего не сделала, – возразила она.

– Тогда почему у вас все лицо в крови?

Розали ощупала щеки. Пальцы уткнулись во что-то липкое.

– Боже! У меня кровь! – ужаснулась она, взглянув на руку.

– Совершенно верно, – прищурился полицейский. – И что же благовоспитанная девушка делала в подобном заведении? Сколько вам лет?

– Двадцать один, – соврала она и ощупала рот, боясь, не сломала ли зуб.

– Двадцать один? В таком случае я мэр Парижа. Отвезем вас в участок, там установим ваш настоящий возраст.

Розали попыталась застегнуть пуговицы пальто, чтобы скрыть фривольный сценический костюм.

– Не трудитесь, мадемуазель. Я уже видел ваш более чем скудный наряд. Значит, к мужчинам пристаете?

– Разумеется, нет.

– Это вы расскажете в участке, если только вам нечего мне предложить.

Полицейский расхохотался. Розали лягнула его в лодыжку. Полицейский крепко схватил ее за руку и поволок к ожидавшему фургону. Напрасно она требовала немедленно ее отпустить. Розали втолкнули в фургон.

Ранним утром дверь камеры, где Розали провела ночь с двумя женщинами, чьи лица были обезображены синяками и кровоподтеками, распахнулась, и вошел полицейский. Попав в камеру, Розали попыталась рукавами пальто стереть с лица кровь и макияж. Ей удалось убрать ярко-красную губную помаду. Она надеялась, что стерла и румяна со щек, а вот брови и веки… на этот счет у нее имелись серьезные сомнения. Зеркальца при ней не было, но ей не хотелось, чтобы родители увидели ее размалеванной, как шлюха. Эти слова мать неизменно отпускала в адрес женщин легкого поведения. Полицейский жестом велел Розали следовать за ним. Они прошли по длинному коридору, провонявшему потом и табаком, поднялись по лестнице и оказались в тесной комнате на задворках полицейского участка. Там стоял ее разгневанный отец.

– Благодарю вас, месье полицейский, – почти не разжимая губ, произнес отец, отчего слова были похожи на шипение. – Смею вас уверить, что такое больше не повторится.

– Рад слышать, месье.

– И я могу рассчитывать, что эта история не получит огласки?

Полицейский кивнул и похлопал себя по карману. Чувствовалось, отец хорошо ему заплатил.

Розали открыла рот, пытаясь объяснить случившееся. Отец поднял руку:

– Ни… слова.

Он вытолкнул дочь в другую дверь и вышел сам.

Домой ехали молча. Розали ломала голову над правдоподобным объяснением. Ее пальто было застегнуто на все пуговицы, и потому отец не видел, что внизу. Пожалуй, она скажет, что подруга позвала ее посидеть в баре за выпивкой. Такое объяснение явно не понравится родителям, но сказать правду она ни в коем случае не могла. Каково было бы родителям узнать, что она работает танцовщицей в «Баре Джонни»! У ее властного отца мог случиться припадок, а мать, не догадывающаяся, чем занимается дочь, закатила бы истерику. Родители и понятия не имели о настоящих удовольствиях.

Отец Розали занимал высокий пост в Министерстве общественных работ. Он гордился тем, что во время послевоенной неразберихи и непонимания между министрами способствовал осуществлению всех задач, касающихся восстановления Франции. Карьера означала для него все, а к жене и детям он относился с едва скрываемым безразличием.

Своей тайной Розали поделилась лишь с сестрой. Клодетта, которая была старше ее на девять лет, пообещала не разглашать тайну, однако настоятельно посоветовала бросить это занятие. Сестра жила в Англии с мужем и тремя дочерьми: Элен, Элизой и малышкой Флоранс. Ее муж был наполовину французом и наполовину англичанином. Клодетта регулярно навещала родителей, а в промежутках Розали остро недоставало присутствия сестры. В родительском доме не было душевного тепла, зато там очень пеклись о соблюдении внешних приличий. Всякое проявление чувств подавлялось. Розали внушали, что ее обязанность – стать хорошей женой и матерью. Клодетта была единственной, кого она любила.

Дома родители устроили ей отвратительный допрос с пристрастием, однако Розали твердо держалась придуманной истории: во всем виновата подруга, которая позвала ее в «Бар Джонни» и сбила с пути истинного.

– А что это за черная гадость у тебя вокруг глаз? – сердито спросила мать.

– Я…

– Кто эта подруга? – перебила ее мать, не дождавшись ответа.

Отца больше интересовало другое.

– Я не потерплю, чтобы ты якшалась с коммунистами! – твердо заявил он.

– Я их вообще не видела, – твердила Розали, что было абсолютной правдой.

Отец поддерживал «Аксьон франсез» – правую националистическую организацию, которую, если верить слухам, финансировал парфюмер, предприниматель и газетный издатель Франсуа Коти. Если верить тем же слухам, у знаменитого парфюмера было предостаточно любовниц и незаконных детей, но отец Розали закрывал на это глаза. Ему было гораздо важнее, что за годы войны Коти стал одним из богатейших людей Франции и поддержал несколько его проектов реконструкции. При всей смеси правды и домыслов, окружавших личность знаменитого парфюмера, ясно было одно: он и другие деятели правого крыла усиленно насаждали в народе страх перед коммунистами, чтобы уберечь Францию от социализма.