Дикая Флетчер - Такер К.-А. - Страница 15

Я плотнее прижимаю к телу свой вязаный свитер как для удобства, так и для защиты от холода. Каждая тряска звучит громыхающе и опасно, будто от корпуса самолета в любой момент могут оторваться металлические панели.

Джона, наверное, не был бы так весел, если бы узнал, что я достала из сумочки пакет и держу его открытым перед собой последние пятнадцать минут. То, что мне удалось так долго удерживать куриные тако, которые я съела в Сиэтле, – просто чудо, но сейчас они бурлят у меня в животе.

Нос самолета внезапно наклоняется. Я храбрюсь и дергаю ремень безопасности, чтобы убедиться, что он плотно зафиксирован. Затем сосредотачиваюсь на глубоком вдохе, надеясь, что это успокоит мои расшатанные нервы, а еще мои внутренности. О чем, черт возьми, думала Агнес, посылая Джону загнать меня в эту смертельную ловушку? Мне не терпится позвонить маме и сказать, что она была права, что меня не устраивает мотаться по горам, будучи упакованной в консервную банку словно сардина. Что ни один здравомыслящий человек не согласится на это, никогда.

Эти пилоты с Аляски просто сумасшедшие, раз избрали такой путь.

– Как долго еще? – спрашиваю я, стараясь сохранить ровный голос, пока самолет кренит то в одну, то в другую сторону.

– На десять минут меньше, чем когда ты спрашивала в последний раз, – бормочет Джона. Он связывается по рации с диспетчером и начинает рифмовать коды, говорить о видимости и узлах.

А я смотрю на спину его громоздкой фигуры, втиснутой в кресло пилота. Если ему и неудобно в этом крошечном фюзеляже, он не произнес ни слова жалобы. На самом деле он почти ничего не сказал мне за всю поездку. В основном «ага», «не-а» и короткие ответы, которые пресекали все мои попытки завязать светскую беседу. В конце концов я сдалась и сосредоточилась на истрепанных пепельно-русых прядях волос, завивающихся вокруг его бейсболки и над воротником куртки, а не на том, что прямо за тонкими металлическими стенами и стеклянными панелями находятся тысячи метров, куда мы можем упасть и разбиться насмерть.

Реальность, которая кажется все более очевидной с каждым внезапным и сильным рывком.

Самолет кренится вправо, вызывая мой панический вздох. Я зажмуриваюсь и продолжаю делать спокойные, ровные вдохи, надеясь, что это подавит бурлящую тошноту. «Я справлюсь… Я смогу сделать это… Это то же самое, что и полет на любом другом самолете. Мы не умрем. Джона знает, что делает».

– Это Бангор, впереди.

Я осмеливаюсь выглянуть в окно и посмотреть вниз, надеясь, что обещание того, что мои ноги скоро коснутся земли, поможет справиться с паникой. Пышная, зеленая, ровная земля простирается настолько далеко, насколько позволяет видеть пасмурное небо – огромное пространство, в основном не тронутое рукой человека. Оно усеяно ручьями и озерами всех форм и размеров и одной широкой рекой, змеящейся через него.

– Это и есть Бангор? – Я не могу скрыть удивления в голосе, изучая посевы низких, прямоугольных зданий, сгрудившихся вдоль берега реки.

– Ага. – Пауза. – А чего ты ожидала?

– Ничего. Просто… Я думала, он будет больше.

– Это самое большое поселение на Западной Аляске.

– Да, я знаю. Поэтому я думала, что здания будут, ну не знаю, больше. Выше.

В последние два дня у меня было мало времени, чтобы получше изучить место, куда я направляюсь. Все, что я знаю, это прочитанное мной в телефоне в ожидании самолета сегодня утром – что эта часть Аляски считается «тундрой» из-за своего плоского рельефа; что солнце почти не заходит в летние месяцы и почти не восходит во время долгой арктической зимы; и что большинство здешних городов и деревень имеют коренные аляскинские названия, которые я не смогу выговорить.

Джона фыркает, и я жалею, что высказала свои мысли вслух.

– Не похоже, что ты вообще много знаешь. Разве ты не здесь родилась?

– Да, но я же ничего не помню. Мне не было и двух лет, когда мы уехали.

– Ну, может быть, если бы ты потрудилась вернуться раньше, ты бы знала, чего ожидать.

В его тоне слышится обвинение. В чем, черт возьми, его проблема?

Мы попадаем в очаг турбулентности, и самолет начинает сильно трястись. Я упираюсь ладонью в ледяное окно, когда тошнотворное чувство снова начинает шевелиться, и ком глубоко внутри начинает подниматься. Мой желудок готовится вытолкнуть свое содержимое.

– О боже… это плохо, – стону я.

– Расслабься. Это ерунда.

– Нет, я имею в виду… – Мое тело покрывается испариной. – Я думаю, меня укачало.

Тихое ругательство доносится до моего уха.

– Держись. Мы будем на земле через пять минут.

– Я стараюсь, но…

– Ты не можешь блевать здесь.

– Ты думаешь, мне этого хочется? – огрызаюсь я, возясь со своим пакетом.

Из всех вещей, которых я боюсь, рвота стоит в одном ряду с самыми страшными.

И теперь я буду блевать, сидя позади этого придурка.

– Черт. У нас еще шесть свободных пилотов, но тебя пришлось взять мне, – бубнит про себя Джона.

Я закрываю глаза и прислоняюсь лицом к окну. Ледяное стекло немного помогает, даже при резких толчках.

– «Не волнуйся, Калла. Ничего страшного, Калла». Так сказал бы порядочный человек, – слабо бормочу я.

– Я здесь, чтобы доставить твою высокомерную маленькую задницу в Бангор, а не тешить твое эго.

«Высокомерную»? Мое «эго»? Я приоткрываю один глаз, чтобы кольнуть его взглядом в затылок. Все притворства вежливости исчезли.

– А мой папа знает, что ты такой огромный мудак?

Джона не отвечает, и я рада этому, потому что разговоры усиливают мою тошноту. Я отключаю гарнитуру и возвращаюсь к длинному вдоху через нос и медленному выдоху через рот, борясь с желанием тела эвакуировать его содержимое в любой момент, пока меня трясет и толкает во время нашего снижения к взлетно-посадочной полосе впереди.

Крошечный двухместный самолетик мотает из стороны в сторону, словно качели, прежде чем колеса касаются земли, он несколько раз подпрыгивает, а затем наконец приземляется.

Каким-то чудом во время всего этого мне удается удержать свои тако.

Я вздыхаю с облегчением, когда мы выруливаем на взлетно-посадочную полосу. Справа я вижу несколько больших прямоугольных зданий разных цветов – зеленого, как лес, красного, как пожарная машина, темно-синего – с двумя коммерческими самолетами, похожими на те, на которых я сегодня летала. Мы катимся налево, к ряду небольших зданий стального серого цвета, на самом большом из которых висит бело-голубая вывеска с надписью «Дикая Аляска».

Мое сердце начинает колотиться в груди.

Я была здесь двадцать четыре года назад. Слишком маленькая, чтобы помнить, но я была здесь, и с тех пор бесчисленное количество раз представляла себе этот момент.

Невысокий коренастый парень во флуоресцентном жилете небрежно взмахивает оранжевой палочкой, указывая Джоне на место в конце линии из шести самолетов.

Перед нами – четыре ряда таких. За ними еще два.

Все они больше, чем тот, в котором мы находимся, отмечаю я.

Мне хочется спросить: «Это все самолеты моего отца? В какой части аэропорта мы находимся? А эта коллекция разноцветных строений, похожих на склады, на самом деле городской аэропорт? Сколько людей здесь работает?», но очевидно, что Джона не хочет просвещать меня в чем-либо, поэтому я прикусываю язык. Я могу спросить Агнес. Я предполагаю, что с ней будет приятнее общаться.

Или я могу спросить своего отца, с которым скоро встречусь.

Меня охватывает внезапное желание пописать.

Не успев заглушить двигатель, Джона уже снимает гарнитуру, открывает дверь и выпрыгивает с удивительной ловкостью.

Я остаюсь еще некоторое время, наслаждаясь бодрящим прохладным ветерком, который проносится по моему лицу и действует словно бальзам на мой бурчащий желудок.

– Давай, пошли! – рявкает Джона.

Я почти избавилась от необходимости иметь с ним дело, напоминаю я себе, соскальзывая со своего места.

Я замираю в дверях самолета, чтобы оценить расстояние до земли, пытаясь понять, как мне спрыгнуть отсюда на своих высоких танкетках, удержав при этом сумочку на плече и шляпу на голове и не упав лицом вниз или не подвернув лодыжку. Мне следовало сменить обувь, когда я рылась в чемодане в поисках самого необходимого.