Белый кролик, красный волк - Поллок Том - Страница 52

«Двадцать четыре окна», — думаю я. Двадцать четыре окна выходят на тротуар между нашим укрытием и моей входной дверью. Я сжимаюсь, прячась от наблюдателей, которых навоображал за каждым стеклом. Поднимается ветер, и на мгновение мне кажется, что я слышу радиопомехи в шелесте сухих ветвей. Но ветер стихает, и улица снова погружается в тишину, неподвижную, как мышеловка перед тем, как захлопнуться.

— Вот они, — Ингрид показывает на старенький автомобиль, припаркованный прямо через дорогу от моего дома, грязно-белая краска на котором стала кисло-желтой в свете уличных фонарей.

— Откуда ты знаешь? — шепчу я. — Специальная антенна для связи? Искусственно заниженный подвес, идущий вразрез с паршивым внешним видом?

— Нет.

— Тогда как же?

Ингрид смотрит на меня.

— Питер, как давно ты живешь на этой улице?

— Четырнадцать лет, с тех пор как нам было по три года.

— Сколько раз ходил по этой улице?

— Тысячи.

— Хоть раз за все это время, за все твои прогулки вдоль и поперек этой улицы, видел ты когда-нибудь эту машину?

Наступает долгое молчание.

— А-а, — тяну я удрученно. — Шпионство — это просто здравый смысл, что ли?

Она сверлит меня взглядом.

— Нет, это очень конкретное и хорошо натренированное чутье.

Я осматриваю другие машины, пытаясь вспомнить, какие из них видел раньше.

— Только эта? — с надеждой спрашиваю я.

— Только эта, — подтверждает Ингрид.

— Значит… сработало.

Сработал вчерашний выстрел в небо. Воспользовавшись телефоном и кредитной карточкой, которые мы стащили из рюкзака волынщика на Королевской Миле, я заказал два билета на самолет из Эдинбурга в Марракеш на имя Сюзанны Мейер и Бенджамина Ригби.

— Ты права, — сказал я ей тогда. — 57 уже должны быть в курсе, что я использую имя Бена. А после того что Бел… — Я запнулся, вспомнив капельки крови, застывшие в волосах моей сестры, как брызги краски, — устроила за школой, мы знаем, что у них нехватка оперативников. Если повезет, они заглотнут наживку и снимут часть людей, ведущих наблюдение за моим домом, чтобы поймать нас перед посадкой и надеть черные мешки на наши головы.

Подумав немного, я добавил к брони третий псевдоним — Бет Брэдли.

— Зачем третье имя? — спросила Ингрид, заглядывая мне через плечо.

— Для Бел, — ответил я. Я рассчитываю на тебя, сестренка. — Если они так и не поймали ее, то подумают, что она с нами. Тогда им придется послать своих лучших людей.

— Черт. — Ворчание Ингрид возвращает меня в настоящее. Она пристально наблюдает за машиной.

— Что такое?

— В машине только один человек.

— Это ведь хорошо?

— Это очень плохо. Слежку ведут команды по два человека, никаких исключений. Второй тоже должен быть тут. И если его нет в машине, значит, он внутри дома.

— Мы можем взять их по отдельности?

Ингрид смотрит на меня как на идиота.

— Извини, — шипит она, — в последнее время я слишком мало сплю, так что, видимо, задремала и пропустила пару лет, за которые ты успел превратиться в ниндзя.

Воцаряется обиженное молчание.

— Можно было и не язвить.

— У них открытая радиосвязь. Попытаемся ударить одного — второй вызовет подкрепление в ту же секунду, стоит нам хотя бы щекотнуть его напарника.

Она раздосадованно выдыхает и закрывает глаза, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, обдумывая варианты развития событий. Судя по ее бледности, ни один из них не годится.

— Нужно уходить, — наконец говорит она. — Это самоубийство в семнадцатой степени. Мы можем уехать куда угодно: в Токио, Мумбаи, Момбасу. Мы опережаем их на двадцать четыре часа, у нас целые сутки форы, которые я постараюсь растянуть на всю жизнь, если только сейчас мы дадим задний ход. — Она открывает глаза, и в темноте они кажутся очень тусклыми. — Прошу тебя, Пит. Если мы пойдем дальше, все наши старания псу под хвост.

Ее просьба повисает в воздухе, а я поворачиваюсь к машине.

— Пока я буду разбираться с ним, — спрашиваю я, — ты сможешь справиться с тем, кто находится в доме?

— Пит?

— Сможешь или нет? Просто ответь.

Она беспомощно пожимает плечами.

— Зависит от того, кто там. Я два месяца занималась единоборствами, как и любой другой оперативник, но оценки у меня, — она потирает шею, словно вспоминая старую травму, — были средними.

Я обдумываю наши варианты. Я могу уйти сейчас: Токио, Мумбаи, Момбаса; автомобильные гудки, выхлопные газы; анонимность толпы в новом городе; новое имя, новая жизнь, новый язык; найти работу, завести семью; не расставаться с прошлым, которое я буду пытаться забыть, а оно будет упрямо лезть ко мне в кошмарах; вздрагивать при звуке любого шага на лестнице. И хуже всего: никогда не узнать.

Никогда не узнать почему.

Гёделя называли Почемучкой, и посмотри, как он кончил.

Иногда смелость — это понимание того, чего ты боишься больше всего на свете.

— Иди, — говорю я ей.

— Но, Пит, — Ингрид кажется совершенно потерянной. — Да как ты вообще… Пит!

Но я уже встал, иду, сворачиваю за угол. Я подавляю нелепое желание начать насвистывать. Просто делаю то, что и всегда: иду по своей улице, как всегда; мимо голой березы, как всегда; перепрыгиваю трещины в тротуаре — я же могу провалиться!

Белый автомобиль уже как будто удвоился в размерах, скоро проглотит меня, проглотит весь мир. Темные окна светятся, и я чувствую, как вся улица давит на меня, давит, давит своим весом. Остановись, Пит! Мой дом теперь враждебная территория, но все-таки хорошо мне знакомая. Проходя мимо подъездной дорожки дома номер 16, я хватаю с ворот расшатанный кирпич и пригибаюсь, не сбавляя шага. Господи, как же холодно. Я подбрасываю кирпич в руке, как мячик, словно вышел поиграть на улицу, как обычные дети, на которых я смотрел из окна своей спальни, не осмеливаясь приблизиться.

Машина уже просто огромная. Страх обволакивает мое сердце и берет в тиски. Осталось всего двадцать шагов, двадцать шансов передумать. Я слышу хруст своих подошв по морозному тротуару — шансы раздавлены ими.

Девятнадцать, восемнадцать, семнадцать…

Паника сковывает горло, и дыхание вырывается мелкими клубами пара, как из трубы паровоза. Вопрос Ингрид эхом отдается у меня в голове: «Пит, да как ты вообще…»

Я думаю о Шеймусе, вперившем в меня взгляд. Об ужасе, отразившемся на его лице за мгновение до того, как пуля Бел размозжила ему череп. Думаю о Доминике Ригби. Бел истязала его, но там, в больничной палате, он бросал на меня такие жалкие, перепуганные взгляды, как будто это я довел его до больницы. Это от меня он так старательно отводил глаза.

Четырнадцать, тринадцать.

Бел причиняла им боль, Бел убила их, но боялись они меня. Не знаю почему, но факт остается фактом. Я вселял страх.

Я спрыгиваю с обочины, и мне кажется, что я стою на платформе перед мчащимся поездом.

Десять, девять, восемь, семь. Я равняюсь с капотом машины. Должно быть, водитель уже видит меня в зеркале. Может, он прямо сейчас разговаривает со снайперами в окнах; может, мой затылок уже взят ими на мушку. Самоубийство в семнадцатой степени.

Каждое нервное окончание внутри меня кричит: волк волк волк.

Три… два…

— Но волк — это моя сестра, — шепчу я вслух, поравнявшись с водительской дверью. — А страх — это мой друг.

Один.

Я замахиваюсь кирпичом.

Окно рассыпается сверкающим дождем, нарушая тишину. Я успеваю заметить испуганные глаза и просовываю руки в пробоину, разрывая рукава о стеклянные зубья, оставшиеся в раме. Я жмурюсь от страха, но кое-как могу разобрать мельтешащую фигуру мужчины: он лезет в куртку, нашаривает что-то под мышкой. У него пистолет. Мои слепо ищущие руки хватают его за волосы, мокрые от пота. Они выскальзывают, и я хватаю его за уши, разворачивая лицом к себе.