Дети всегда правы - де Виган Дельфина - Страница 39

Девятнадцатого октября две тысячи двадцатого года Парламент окончательно принял закон, регулирующий деятельность детей-инфлюенсеров. Однако каналы „Веселая переменка“ и „Веселый Сэм“ продолжили выпускать ролики в прежнем темпе.

На своем личном канале Сэмми тестировал компьютерные игры. В две тысячи двадцать третьем году газета „Ле Монд“ провела расследование и рассказала о стратегиях и финансовых уловках, на которые идут родители детей-инфлюенсеров, чтобы обойти закон.

В две тысячи двадцать девятом году восемнадцатилетний Сэмми исчезает из Сети без объяснений. Он перестает выкладывать видео на „Ютьюбе“ и в других соцсетях. С тех пор он не появился ни в одном ролике своей матери. Множество журналистов безрезультатно пытались узнать о причинах такой резкой перемены.

Тем не менее все видео „Веселой переменки“ и „Веселого Сэма“ по-прежнему доступны на „Ютьюбе“. Они продолжают набирать просмотры и приносить прибыль».

— Спасибо, Жако, — сказал Сантьяго.

— Не за что, Сантьяго. Я всегда рад помочь.

— Ага, конечно…

Сантьяго сложил несколько папок и повторил про себя фамилию: «Диоре»… Нуда… Конечно… Все только об этом деле и говорили. Одну из его коллег в больнице попросили провести экспертизу Элизы Фавар, похитительницы девочки. По его воспоминаниям, женщина была абсолютно вменяемой. После нескольких тестов, которые показали лишь незначительную деперсонализацию, женщину признали виновной и ответственной за свои действия. В итоге она провела два года в тюремном заключении без медицинского вмешательства.

Сантьяго выключил свет в кабинете. Детали понемногу возвращались к нему: та женщина хотела защитить малышку, словно Дон Кихот в юбке, борющийся с денежными мельницами. Несколько недель в СМИ не умолкали дебаты о детях-инфлюенсерах и ответственности родителей. По случайному стечению обстоятельств закон приняли довольно скоро после похищения. А затем, как это всегда бывает, интерес к теме угас.

Сантьяго захлопнул дверь кабинета. За спиной зажужжала система автоматического замка, из коридора послышалась высокая нотка лифта.

Сантьяго поднял голову для системы распознавания лиц, и двери лифта открылись.

* * *

Кларе Руссель сорок пять лет. Она по-прежнему живет одна и не завела детей. В условиях иссякающих природных ресурсов и появляющихся каждый день новых гаджетов ее жизнь, как ни странно, ничуть не изменилась. Тем не менее ей кажется, будто она переживает медленную, но необходимую метаморфозу. Неисчерпаемому варварству дел, над которыми приходится работать, Клара противопоставляет эмоциональную отстраненность, результат долгой дорогостоящей борьбы и жесткой самодисциплины. Ее существование стало аскетичным: Клара охотно выпивает бокал-другой спиртного, однако мало ест, не покупает ничего лишнего, хранит только пару украшений, принадлежавших ее матери, среди которых часы фирмы «Лип» — их Клара никогда не снимает. Она стремится к какой-то легкости, даже аскетизму и не боится крайностей, позволяющих спрятаться от жестокости и печали. Так она защищает себя. Или думает, что защищает.

Ее романы можно пересчитать по пальцам одной руки. Ее подруга Хлоя стала юристом и матерью двух сыновей, которые обожают, когда Клара за ними приглядывает. Ее соседи — две семейные пары полицейских, с которыми она дружит уже пятнадцать лет, — часто приглашают Клару на ужин. Она для них подруга-холостячка, вечный подросток, над которой можно иногда подтрунить, обсуждая победы на личном фронте, и которую их дети принимают за свою.

Сегодня больше, чем когда-либо, Кларе кажется, будто она работает на Высший Разум, имени которого не знает. Это не Бог, не хозяин, но какой-то путь. Ее собственный путь неизбежно залит кровью. И если случается, что Клара с ностальгией вспоминает о былых днях, она ни в коем случае ни о чем не жалеет. Она находится там, где должна быть.

На улице Бастион она по-прежнему работает следовательницей, теперь — в группе Лассера. Согласно сложившейся традиции, группы носят имена своих начальников. Несколько недель назад Седрик Берже перевелся из уголовной полиции в бригаду по защите несовершеннолетних, в котором когда-то начинал карьеру, и стал его начальником. Праздник в честь его перевода останется в истории, и не столько из-за количества полуживых тел и бутылок, найденных в офисе на следующий день, сколько из-за слов, которые он сказал о Кларе во время прощальной речи. Это признание в профессиональной любви останется среди мифов и легенд отделения — таких слов никто и никогда не произносил в полиции. После ухода Седрика Кларе предложили место заместителя начальника группы, но она отказалась. Дела становились все объемнее, все сложнее, а потому интересовали ее гораздо больше. Ей нравилось обучать молодежь, и частенько следователи из других групп заглядывали к ней за советом.

Помимо описаний мест преступлений и вскрытий, на которых она должна была присутствовать, Клара проводила большую часть времени в кабинете, переделывая акты и ордера, проверяя опечатанные улики и результаты анализов, изучая или перечитывая показания. В самом сердце следствия была ее любимая часть — составление протоколов. Клара страстно развеивала двусмысленность, находила точные слова, составляла самое близкое к фактам изложение — вот что занимало ее прежде всего. Это она хотела передать следующим поколениям.

Время от времени, когда ей надоедала бумажная работа, которой было много, несмотря на развивающиеся технологии обработки данных и регулярное появление нового софта, Клара куда-нибудь ходила.

Несколько лет назад она участвовала в задержании, совершенно безобидном на первый взгляд, однако Клару и двух ее коллег раскрыли в засаде. Несколько минут она не могла сдвинуться с места: незнакомая рука сдавила ей горло, а к виску был приставлен пистолет. Клара помнит, что ее пульс замедлился, а все тело, оказавшись в условиях смертельной опасности, сфокусировалось на жизненно важных функциях. Слова, шумы, движения вокруг воспринимались как в тумане, доносились издалека, словно им никогда до нее не добраться.

Клара не боялась. Одного из ее коллег ранили в ногу, другого — в плечо, Клара отделалась синякам и на шее и смещением позвонков. В конце концов оба преступника сбежали. Через два дня их задержали на какой-то заправочной станции у шоссе.

Пролежав недолгое время в больнице, Клара пыталась хоть частично восстановить то подвешенное состояние, нереальное и вместе с нем вжившееся в ее тело. Вооруженные люди открыли огонь прямо на ее глазах, один из них угрожал ей, однако Клара не почувствовала и доли страха. И ничуть этим не гордилась: в том состоянии было что-то ненормальное. Тем вечером ей в голову пришла мысль цвета морской волны: отсутствие страха значит отсутствие любви.

Клара стала реже вспоминать о родителях. Может, с возрастом, а может, потому, что прошло столько времени. Ей казалось, что эти воспоминания покрыты тоненькой липкой пленкой, как фотографии, которые желтеют от длительного контакта с воздухом. Воспоминания принадлежали прошлой жизни, как теперь говорят, предцифровой, — то время казалось ей столь же далеким, как каменный век, который она с огромным интересом изучала в начальной школе.

В мире, где каждое движение, каждое перемещение, каждый разговор оставляют след, она хотела раствориться бесследно. Клара прекрасно знала, что все эти смартфоны всех форм и размеров, какие только можно найти сегодня, голосовые помощники, умные дома, социальные сети превратились в бесстыдных шпионов и бездонную шахту данных для черного рынка и полиции. Сегодня в уголовной полиции, как и в любом другом отделе, большая часть расследований основывалась на трекинге: видеонаблюдение, распознавание лиц, отслеживание перемещений в реальном времени или отложенное на потом, прослушка разговоров, счета, жесткие диски, истории поиска, анализ последней онлайн-активности. Ничто не укрывалось от контроля.