Пороки и наваждения - Паралкар Викрам - Страница 7

После долгих споров гильдии медиков пришли к выводу: в случае с Foetus perfidus гуманнее всего не вмешиваться в течение болезни. И хотя такое решение причиняет страдания будущей матери, для которой недуг равняется отсроченному аборту, большинство женщин предпочитают именно такой выход. Они смиренно ждут, пока плод регрессирует и закончит безболезненный, мирный жизненный цикл в тепле утробы, которую никогда не покинет.

Aphasia floriloquens

Aphasia floriloquens[17] трудно отнести к какой-либо из девяноста двух известных человечеству категорий лингвистических расстройств, поскольку это единственная из афазий, при которых речь не пропадает, а, наоборот, становится избыточной. Желая отправить письмо, пациент с Aphasia floriloquens заходит на почту и пускается в рассуждения об истории почтовой службы, затрагивает такие темы, как древние послания из Сирии в Вавилон, маршруты почтовых карет, учрежденные Омодео Тассо[18], надписи на свитках папируса, которые перевозили по рекам Северной Африки, отправленное Фабрицием царю Пирру послание с предупреждением о покушении на последнего, глиняные таблички, на которых финикийцы записывали сведения об урожае, затонувший у побережья Арбории почтовый корабль. При этом он совершенно неспособен произнести простую фразу: «Я хочу послать письмо».

В отчаянии пациент обращается к библиотекам, с рвением исследователя изучает фолианты, пытаясь отыскать слова и факты, которые помогут ему общаться, но вместо этого тонет в трясине собственной эрудиции. Когда его спрашивают о пасеках, он принимается подробно рассказывать о способах питания ос. Когда ему задают вопрос о размерах судовых корпусов, он рассуждает о солености океана.

Таких пациентов часто используют. Любопытные уговаривают их выступать с публичными лекциями — так выставляют на всеобщее обозрение уродцев в бродячих цирках. Лекции эти крайне популярны. Больной Aphasia floriloquens распинается со сцены, тщетно стараясь ответить на заданные ему простые вопросы, а сотни ученых мужей сидят с блокнотами и перьями на изготовку в надежде извлечь из паутины малопонятных сближений гениальные сопоставления. Весь свет выстраивается в очередь, чтобы услышать поток слов, вдохновленный болезнью, собственные же мысли и жалобы пациента остаются неуслышанными.

Exilium volatile

Когда корабль плывет по бескрайним просторам океана, его пассажиры рискуют заболеть Exilium volatile, или временным изгнанием. Пары недуга поднимаются из пучин, которых боятся даже чудовища, и охватывают злополучные суда, проходящие там в ту самую минуту, когда пузыри поднимаются на поверхность. Путешественники вдыхают эти пары — так начинается болезнь.

Замерзшие меж черных горизонтов, путешественники плачут, точно их навсегда оторвали от дома, даже если намерены вернуться на родину. Узы, связывавшие их с родными равнинами и долинами, рвутся, и путники переживают общую боль изгнания. Им кажется, что плавание от гавани, где они некогда жили, до тех мест, куда они направляются, длится целую вечность; они отвыкают от кафтанов и галстуков, от специй и рагу, от башен и тростниковых крыш. Они тоскуют по блюдам, вкуса которых язык давно не знал, по любимым, отвернувшим от них свои лица, по языкам, ритм которых они уже позабыли. В одиночестве путешествия, в муках Exilium они цепляются за воспоминания, которые, быть может, помогут им почувствовать себя хоть где-то своими, но, не в силах отыскать ни единого, на пугающий миг уверяются в том, что все их существование ограничено кораблем, на котором они едут.

Однако корабль плывет дальше, пары недуга рассеиваются, и сознание путников яснеет. Суда их приближаются к гавани, и путешественники вновь чувствуют притяжение земли, а в душе их расцветает привязанность к незнакомой культуре. Они жаждут музыки, которую не слыхали прежде, блюд, которых не пробовали, пейзажей, которых не видели. Когда они сходят на берег, отчуждение Exilium volatile совершенно проходит, и путешественники немедля превращаются в местных жителей: теперь их любовь и привязанность коренятся здесь. Оставленные на родине семьи, дети представляются им фантомами, следами сна, который путники желают забыть.

Впрочем, есть и такие, в чьих легких навсегда остаются пары Exilium. Эти путники и на суше ощущают то же душащее одиночество, что и в море. Неспособные испытывать симпатию к земле, на которую ступили, они возвращаются туда, где родились, и обнаруживают, что улицы, шпили, родственники, с которыми они выросли, стали им незнакомыми, чужими. Тогда они отправляются в другие края, пытаются слиться с местными жителями, рядятся в такие же одежды, пьют такое же спиртное, поют их гимны, но усилия их бесплодны. Эта болезнь называется Exilium perpetuum: такие пациенты обречены на бессрочное изгнание, они странствуют в поисках недостижимого покоя, и единственной константой бродячей жизни оказывается их потрепанный багаж.

III

Прости меня за то, что я дерзну заговорить о личном, Максимо, но позволь признаться: я восхищаюсь тобой. Быть карликом наверняка непросто, да еще с таким обезображенным лицом, как у тебя (надеюсь, ты не обидишься на мои слова), однако ты добился столь многого. Обычному человеку этого не понять. Он поспешно клеит ярлык — «уродец» — и идет дальше, не удосужась посмотреть, что за личность живет в этом теле. Мы, библиотекари, не таковы. Отнюдь нет.

Меня всегда озадачивали детские болезни, особенно те, что начинаются в утробе. Какой цели они служат? Какому божественному замыслу? В Библиотеке есть зал, где в специальном растворе хранятся зародыши. У некоторых две головы, у кого-то один глаз или жабры на шее. Существует немало гипотез о механизмах, которые приводят к такому дефекту (в Энциклопедии их множество), но мне этого недостаточно. Все мы несем в себе первородный Адамов грех. Так почему же один хранит его глубоко внутри, втайне от мира, а другие — на лице, на всеобщем обозрении?

Если бы этот пергаментный лист, который я держу в руках, в конце концов очутился в монастыре, над ним трудились бы монахи, расцвечивали его темперой и сусальным золотом, рисовали на полях крылатых серафимов, увивали каждую букву филигранной лозой и разукрашивали арабесками. Все для того, чтобы изобразить славу творения Господня. Но пергамент попал сюда, в этот том, и строгие медицинские мужи описывают на нем ужасные заболевания.

Так скажу: в моей Библиотеке тебе всегда рады. Пока я главный библиотекарь — пока мое имя хоть что-нибудь значит в коридорах Библиотеки, — никто не посмеет относиться к тебе иначе, нежели к прочим. А если кто и дерзнет, скажи им: «Сеньору Хосе будет стыдно за вас». Это заткнет им рты.

Проклятие Сизифа

Развитие этого недуга не перепутаешь ни с чем. Как только младенцу ставят диагноз «проклятие Сизифа», врач сталкивается с неприятной обязанностью сообщить родителям, что болезнь неизлечима, любые меры бесполезны и их отпрыску потребуется пожизненный уход.

На втором году жизни ребенок, до сих пор развивавшийся как положено, утрачивает все обретенные умения и во всех аспектах (кроме телесных размеров) превращается в новорожденного. Он забывает голос и прикосновения матери, смотрит на мир блуждающим взглядом. Пальцы сохраняют развитое строение, но движения их становятся примитивными, как и движения ног, утративших навык ходить и удерживать равновесие. Ребенок перестает говорить: отныне его рот может лишь кричать и сосать.