Объятье Немет (СИ) - Ремельгас Светлана - Страница 10

А потом что-то подняло Ати из глубин сна. Еще ничего не понимая, он перевернулся набок и вслушался. Понял, и неловкость сковала его.

Карраш стонала сладко и волнующе. Страсть и сила этого стона так ладно вязались с дневной ее повадкой, что это невпопад поразило Ати. Услышал он и Зарата. Хриплое дыхание, на мгновение перешедшее в рык. Карраш тихо засмеялась и зашуршала одеждой. Затем зевнула и заворочалась, но очевидно не собиралась пока засыпать. В погустевшем воздухе было разлито томление. Оно опаляло Ати, не распаляя его.

Но окажись на его месте другой, тот другой непременно бы этому жару стал сопричастен. Ати не ведал, что творится по ту сторону ширмы, и все же происходящее там было не простой утехой. Но как бы ни хотелось ему теперь лежать где угодно, только не здесь, он заставил себя спать.

Проснулся в следующий раз среди ясного утра. Корабль шел полным ходом, и песня команды подгоняла его. Она-то и разбудила Ати — но разбудила не прежде срока. Бодрый, отдохнувший, он с отдельной радостью понял, что в шатре один. Сел, потом встал и неспешно вынул туалетные принадлежности из сундука. Девушки положили все, что могло пригодиться, но часть вещей он собрал сам. Их пора, впрочем, пока не пришла.

Ати распахнул полог и солнце с ветром хлынули внутрь. Так вот почему корабль несся так быстро, вот почему гребцы позволили себе петь. Не работную песню, а «Трех капитанов», которая слышалась чаще на берегу. Все еще ослепленный, Ати ступил на палубу и осмотрелся. Стоило ему появиться, как пение запнулось, но тут же вновь набрало силу. И, провожаемый уже не двадцатью взглядами, а едва ли двумя, он прошел умыться.

Покончив с туалетом, встал у борта, глядя на воду. Ветер трепал одежду и ерошил волосы, так что они, обычно слишком короткие, чтобы мешать, лезли в глаза. Свет золотился в чистом течении Раийи, а та стремилась вперед через равнину. По берегам, вблизи от реки, зелень исходила летним изобилием, но стоило посмотреть дальше — и все менялось. Здесь, вдали от моря, земля становилась пустынной.

Но пустыней еще не была. Пустыня, знал Ати, лежит дальше. Широким изгибом Раийя кольцевала ее, и добраться в Дош из Силаца можно было не только рекой. Но именно из-за пустыни речной путь считался и скорей, и желанней.

Спиной почувствовав движение, Ати обернулся и увидел, как Карраш накрывает на ковре перед шатром завтрак. Ловко, но не так чтобы очень красиво, она расставила сладости, фрукты и вино, разложила лепешки. Оглядела напоследок — и унеслась звать Зарата. Голод ущипнул Ати, но подходить он не стал. И только когда его — вовсе не сразу — окликнули, вернулся к шатру.

— Доброго вам утра, — поздоровался он с бальзамировщиком.

Тот склонил голову — и больше ничем не показал, что замечает присутствие Ати. Не презрительно и не враждебно, но с такой обескураживающей полнотой, как будто того в самом деле не было рядом.

К полудню Раийя расступилась, и на пути корабля вырос остров. Да не просто остров — сияюще белый, меж каменистых берегов высился храм. Но храм этот давно был покинут. Западная стена обвалилась, а по порталу змеилась трещина. Он оставался, впрочем, до сих пор щемяще красив, теперь даже больше, возможно, чем прежде. И едва стало понятно, что они остановятся здесь для отдыха, Ати поспешил к сундуку.

Достал из него, чуть не выронив, планшет и грифели. Закрыл крышку и устремился к сходням. Но на тех было не протолкнуться: не он один хотел быстрей оказаться на берегу. Наконец, выждав, пока дорога освободится, Ати ступил на землю. И тогда уже не мешкал: обогнав разбредавшихся гребцов, нашел самое тихое, самое безлюдное место на другом конце острова.

Там и сел. Залитый солнцем, храм стремился к небу — такой высокий, что мачта «Осеннего цветка» не доставала ему и до пояса. Ряды тяжеловесных колонн держали теперь легчайшую пустоту.

Ати слышал про это место раньше. Мирдское святилище славилось не один век, пока святость его не была развенчана. Жрецам в Силаце открылось, что место осквернено нечестивым обрядом. Очищение, сочли они, невозможно. И храм, до того богатейший, пришел в упадок, а священник окончил жизнь в изгнании.

Ати знал эту историю хорошо еще и потому, что священник тот был предком матери. За его грехи несла наказание семья, за его грехи Меана Ти-це вступила в брак с чужестранцем. Храмовая кровь не могла выйти из служения, но что это за служение, как почетно оно — решали те, кого тлен порока пока что не тронул.

Ати положил на колени планшет, занес руку с грифелем. Прищурил веки, чтобы солнечное полноводье не топило настолько. И принялся рисовать.

Рисовал он быстро: штрихи ложились один за одним. Чуть более легкие, чем принято по канону, в остальном они безупречно следовали ему. Наконец, вытерев пальцы, Ати оглядел работу и остался доволен. И все-таки он не был художником, и даже в свои года знал о том. Рисовать, однако, любил, а дорога требовала занятия. Поэтому он и взял с собой принадлежности — не только эти принадлежности. Но другие не мог достать так просто.

На корабль он вернулся одним из последних, когда уже звонил колокол. Звук несся над водой, и под ним небытие отступало от древних колонн. Какой перезвон стоял тут когда-то, сколько играли и сколько пели. Но вот «Осенний цветок» поднял парус. Красное полотно надулось и повлекло судно прочь, а Мирдский храм остался в своей тишине.

Начав рисовать на острове, на корабле Ати продолжил. Погода была бы жаркой в Силаце, но палубу продувал ветер, и день, невыносимый в городе, здесь не требовал даже тени. Шли они быстро — но пустынные дали оставались неизменными подолгу. Скалы и безлесые равнины, кусты и редкие мертвые деревья. Все это Ати переносил на бумагу. Частями и целиком, пока, наконец, не устал.

Только захотел сделать перерыв, как услышал рядом голос Зарата:

— Приходи. Разделишь с нами трапезу.

Пораженный тем, что не заметил его, Ати хотел было ответить. Но бальзамировщик уже ушел.

Тогда он собрал принадлежности и неверной от долгой неподвижности походкой приблизился к шатру. Карраш разливала вино.

— Так ты рисовальщик, выходит? — спросила она, облизывая пальцы.

— Меня учили при храме.

— А меня нарисовать сможешь?

Ати замялся.

— Люди — не то, что нас учили изображать.

— Правда, что ли? Ох уж эти храмовники.

Интерес ее, впрочем, редко что держало долго.

— Садись, что стоишь.

Ати последовал ее призыву, но сначала убрал планшет обратно в сундук. Зато потом — устроился на ковре.

На какое-то время еда увлекла всех троих. Плавание не требовало от них усилий, но принадлежало к тому виду расслабленного безделья, которое только разжигает аппетит. Давно Ати не ел с таким удовольствием, давно не пил вино разбавленным так слабо. И все-таки не мог украдкой не поглядывать на бальзамировщика.

Безразличие того тоже как будто разбавили. Ати больше не чувствовал на себе его недовольства, не ощущал, что здесь его только терпят. Это вселяло — странную надежду.

Зарат не изучал еду перед тем, как взять кусок, но каждый раз брал лучший из тех, что остались. Не старался — и все же не уронил на свой наряд ни капли. Ати, наконец, рассмотрел этот наряд лучше. Он был расшит вовсе не магическими символами, как казалось прежде; ткань, неместная и дорогая, вышла, похоже, даже не из-под станков варази. Зато пояс, несомненно, вышили неслучайными знаками, и украшения Зарата не были украшениями. Он двигался — и те глухо звенели.

Ати тщетно пытался разгадать смысл одного из них, когда бальзамировщик вытер бороду, нырнул рукой за пазуху и кинул что-то через ковер.

— Читай.

Брошенное оказалось письмом дяди; тем самым, которое Ати принес недавно в дом с башней. Такое же белое, как и тогда, оно, вопреки цвету, не выглядело вовсе невинным. Чтобы поднять его, потребовалось время.

— Читай, — повторил Зарат, и в его словах был не только приказ. Еще как будто отзвук смеха.

Ати развернул бумагу. И тут же побежал взглядом по буквам: аккуратным и все же так отчетливо торопливым.