Лед и пламя - Бурден Француаза - Страница 8

И вот в один прекрасный момент, когда они, работая вместе на фабрике, склонились над эскизом, обсуждая его, Скотт и Мэри вдруг поняли, что они по-настоящему нравятся друг другу. Однако, чтобы избежать сплетен на работе, они решили, что будут встречаться только вне поместья. В Глазго они стали обходить стороной центральные пабы, такие как «Лошадиный башмачок», «Бабочку» и «Свинку», где могли легко встретить кого-нибудь из своей компании, а предпочитали скрываться где-нибудь в небольших ресторанчиках Вест-Энда[6] и проводить вечера один на один. У Скотта уже имелся кое-какой любовный опыт, и не впервые его сердце билось от страсти, однако он сразу догадался, что с Мэри все будет иначе, чем то, что он знавал прежде. Она была блондинкой, носила очень короткую стрижку и лишь слегка подкрашивала большие голубые глаза. Как того и требовала ее профессия, одевалась она не только с большим вкусом, но и с оттенком оригинальности. Предыдущие контракты привели ее сначала из Эдинбурга в Дублин, а затем в Лондон. И хотя, разумеется, она мечтала о Париже, похоже, в данный момент ей совсем неплохо было и в Глазго.

В течение нескольких месяцев Скотт чувствовал себя очень сильно влюбленным, однако ему было всего двадцать три года, и он не стремился слишком поспешно надевать на шею хомут. Что же касалось Мэри, той было уже двадцать пять, и она надеялась, что эта связь рано или поздно приведет их к браку, но при этом девушка старалась избегать и малейших намеков на это. Она жила в крохотной квартирке рядом с университетом, где частенько Скотт оставался на ночь. Когда это случалось, он вставал еще до рассвета, чтобы успеть к утру приехать на одну из винокурен. И если он еще ни разу не пригласил Мэри в Джиллеспи, то они уже вместе стали принимать участие в совместных вечеринках с друзьями, в глазах которых выглядели настоящей парой.

– Оставлять тарелку чистой после себя – это самый минимум вежливости за столом, – напомнил Скотт.

Сидевший напротив Джон лишь смерил его недовольным взглядом и скрестил на груди руки, не отвечая.

– Если ты не голоден или плохо себя чувствуешь, можешь выйти из-за стола и лечь в постель.

Джон поднял глаза к потолку, но остался сидеть на стуле, очевидно, решив позлить Скотта.

– Что-то не так, Джон?

– Мне не нравится твое поведение тюремного надсмотрщика, – произнес подросток по-французски.

– Ну что ж, я не знаю этого слова, но, полагаю, в нем содержится что-то очень неприятное.

Скотт хорошо говорил по-французски, что, казалось, сильно удивило троих сыновей Амели. До сих пор они использовали родной язык как секретный код, убежденные, что никто из Джиллеспи их не понимает. Пожав плечами, Джон решил снова вернуться к английскому.

– Ты не имеешь права мне приказывать, Скотт! Я разрешаю это делать только матери, да и то не всегда.

Он сделал это заявление, перемежая его вызывающим хихиканьем, а затем грубо отодвинул тарелку. Из троих он был самым наглым и всегда озвучивал свои гадости, служа братьям хорошим примером.

Скотт бросил взгляд на Мойру, которая, поджав губы, ожидала, чем закончится перепалка, Дэвид по своему обыкновению делал вид, что находится в другом месте, Кейт сидела, опустив глаза, с пылающими щеками.

– Если ты хочешь драться, то у нас разные весовые категории, предупреждаю. Ты должен понимать, что я вовсе тебе не приказываю, а прошу прилично себя вести во время совместной трапезы. Мойра каждый раз тратит столько сил, чтобы накормить всех нас…

– Но это же не еда, а отрава какая-то! – взорвался подросток. – Да уж точно, Шотландия никогда не блистала гастрономией, но я одного не пойму: как вы можете все это есть?

Скотт встал, обогнул стол и, подойдя ближе, схватил Джона за локоть.

– Убирайся отсюда, – сказал он, заставив его тоже встать со стула.

Когда они находились рядом, было видно, что Скотт выше Джона больше чем на голову. Было ясно, что, если они сцепятся, подростку победы не одержать. Похоже, Джон тоже это понял и, несмотря на всю свою ярость, пошел к двери.

– Ты еще пожалеешь об этом! – бросил он через плечо.

Они услышали, как он большими шагами пересек соседнюю гостиную, потом раздался грохот разбитого стекла. Скотт тут же выскочил из столовой и обнаружил Джона среди обломков великолепной китайской лампы.

– Я не нарочно, – возвестил тот голосом, в котором явно сквозила ирония. – Надеюсь, это не была твоя любимая ваза?

Скотт молчал две-три секунды, за которые подросток успел кое-что добавить:

– А знаешь что, Скотти? Твой отец обожает мою мать, а моя мать обожает меня… Так что я буду делать здесь что хочу, нравится тебе это или нет.

– Не смей называть меня никакими уменьшительными именами, ясно? – спокойно ответил Скотт. – Ты сам скоро поймешь, что никому не позволено делать что угодно под этой крышей. Став Джиллеспи, ты вошел в семью уважаемых и аристократичных людей, а сам-то ты кто? Всего лишь обыкновенный сопляк, дурно воспитанный и трусливый. Мама его, видите ли, не будет ругать! Да сколько тебе лет, чтобы ты мог говорить как маленький ребенок?

Из столовой не доносилось ни звука, смолкли все разговоры, наверное, чтобы слышать спорщиков. Задетый за живое последними словами Скотта, Джон совершил непростительную ошибку. Он бросился на него, вскинув кулак, но промахнулся и, увлекаемый своим порывом, плюхнулся в кресло с высокой спинкой.

– До чего ты жалок, – проговорил Скотт, покачивая головой.

Обиженный, опьяненный яростью, Джон вскочил на ноги. В его глазах читалось такое страстное желание отомстить, что Скотт понял, что отныне они стали настоящими врагами. Он не знал о том, как отреагирует его отец, узнав о случившемся, но догадывался, в каком затруднении окажется Амели, тем более что сын постарается изложить инцидент в выгодном для него свете.

– Отправляйся спать, – бросил он, крайне раздосадованный.

Для него сущим мучением было видеть, как Ангус расстилается перед женой, хотя он и пытался с этим смириться в первое время. Но прошло уже столько месяцев, а он так и не смог. И теперь он задавался вопросом, как долго его отец еще будет пребывать в этом ослеплении? Вполне отчетливо формировались два непримиримых клана. Интересно, к какому примкнет его отец? Обстановка неприязни между его собственным сыном и пасынками накалялась с каждым днем все больше и больше, и рано или поздно все это должно было вылиться в грандиозный скандал.

Скотт вернулся в столовую, встреченный язвительными взглядами Джорджа и Филипа.

– Мы, пожалуй, пойдем к себе, – проворчал Джордж. Он сказал это вполголоса, и его тарелка была абсолютно пуста. Скотт кивнул, давая разрешение, а Джордж потащил за собой и брата. В наступившей тишине Кейт пробормотала:

– Мне очень жаль…

– Не извиняйся, ты тут ни при чем.

– Они всегда были ужасны! По отдельности каждый еще ничего, но когда собираются вместе… Мойра, все было просто восхитительно.

Скотт с удовольствием наблюдал за девушкой, видя сколько забавных усилий она предпринимает, чтобы восстановить мир.

– Спасибо, милая, – ответила Мойра, улыбаясь. – Не знаю, так ли уж это получилось восхитительно, но точно не было «отравой».

Выходка Джона больно ранила ее, и, вероятно, ей следовало готовиться к продолжению. Скотт догадывался, что и для нее ситуация была не из простых. Что ей следовало передать в ведение Амели, а что не следовало ни в коем случае? Раз она сестра хозяина, было ли ее положение менее престижным, чем положение его законной супруги? Подавив вздох, она обменялась взглядом со Скоттом. В присутствии Кейт им невозможно было поговорить свободно.

– Давайте я принесу десерт, – предложила девушка, которая словно догадалась об их затруднительном положении.

Она пошла в кухню, и Мойра успела этим воспользоваться, чтобы шепнуть Скотту:

– До чего она очаровательна, полная противоположность братьям!