История одной семьи - Вентрелла Роза - Страница 40

Я покачала головой, снова и снова утирая слезы.

— Я больше ничего о тебе не знаю, Микеле. Возможно, ты стал таким же, как твой отец. Разве я могу тебе доверять?

Микеле поднял глаза и оглядел комнату.

— Я не такой, как мой отец, — медленно проговорил он. — А потом, отец сейчас болеет, у него больше ни на что нет сил. Теперь обо всем заботится мой брат.

— Твой брат? Который из них?

— Тот, о котором я не хотел говорить с тобой в детстве.

Итак, его секрет теперь раскрыт.

— Танк, — прошептала я.

Микеле кивнул и горько улыбнулся.

— Да, имя говорит само за себя. С тех пор, как он стал заправлять делами папы, все стало сложнее. Послушай, Мария, я знаю, моего отца нельзя оправдать, но поверь мне, у него хотя бы были принципы, была своя мораль, как бы нелепо это ни звучало. Но брату интересно только это… — Он потер друг о друга подушечки пальцев. — Для него важны исключительно деньги, а на людей ему насрать.

— А ты? Какую роль ты играешь во всем этом?

Он посмотрел на меня своими блестящими зелеными глазами:

— Я стараюсь держаться подальше, но иногда неизбежно оказываюсь в центре событий.

— Оказываешься в центре событий… — повторила я со вздохом. — И на этот раз ты оказался среди тех, кто разбил нашу лодку.

Микеле встал, отодвинул стул, наклонился и взял меня за плечи:

— Это был не я, Мария. Кто-то, наверное, передал моему брату слова твоего отца. Возможно, Магдалина. Она всегда болтается в доме моих родителей и не умеет держать язык за зубами. Конечно! — Он принялся ходить по комнате, все больше убеждаясь в своих словах. — Наверняка так и есть, это она. Может быть, ревновала, потому что видела нас вместе. Вот шлюха! — Микеле повысил голос: — Когда я ее увижу, то разберусь с ней.

— И что ты сделаешь? — спросила я со злобой, вскочив и подойдя к нему. — Что ты сделаешь, а? Сломаешь ей что-нибудь, как твой брат поступил с нашей лодкой? Вот так вы, Бескровные, решаете вопросы, верно?

Я сжала кулаки, как будто все еще была Малакарне, мелким дурным семенем, и собиралась укусить обидчика за ухо, но ограничилась тем, что вплотную придвинулась, разглядывая каждую деталь свежевыбритого лица Микеле, его крупный рот.

— Я так не поступаю, Мария! — Он снова взял меня за плечи и встряхнул. — Ты помнишь, как в детстве рассказывала мне о своем отце? О его отвратительном характере, вспышках гнева?

Я кивнула, чувствуя тяжесть, от которой дрожали колени.

— Я всегда знал, — тихо продолжил он, — что ты не такая, как он. Всегда знал. Почему ты не можешь поверить, что я тоже не такой, как мой отец? Когда мы были детьми, ты верила мне. Почему не хочешь поверить сейчас?

И вдруг словно волшебная сила вытащила меня из непроглядной тьмы и перенесла к яркому свету, обещавшему счастье. Хватит с меня нашего района, нашего дома, пользующегося дурной славой, денег, которых всегда мало; хватит моего отца, тетушек-соседок, ведьмы, Магдалины, и хватит меня самой — образцовой ученицы, одинокого книжного червя, послушной дочери-затворницы. В тот момент меня захватила та часть моей природы, которая была ближе всего к Микеле.

Тогда он подошел ко мне и поцеловал, запустил руки мне в волосы и притянул к себе, будто боялся, что я ускользну. Поцелуй длился невероятно долго. И чем дольше Микеле меня целовал, тем сильнее я чувствовала, как рвутся путы и бесплодные земли у меня в душе снова покрываются цветами. Боль, которую я покорно принимала и копила все эти годы, исчезала. Неизвестно откуда взявшаяся боль, хорошо знакомая Микеле, потому что это была и его боль тоже. В тот день мы впервые занимались любовью — так, словно этот раз был одновременно и последним. Словно двое влюбленных под небом, с которого вот-вот посыплются бомбы.

3

После занятий я вихрем неслась по улицам центра, выскакивала на площадь дель Феррарезе, потом на виа Венеция. Микеле оставлял дверь открытой, и я входила, задыхаясь от быстрого бега; сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. Я боялась, что кто-нибудь увидит меня, что папа узнает — он убил бы нас обоих, я не сомневалась, что он способен на это.

В один из этих дней, глядя на мое обнаженное тело на кровати, Микеле сказал:

— Вот бы так было всегда.

И хотя его слова обрадовали меня, стало ясно, что надежда на вечную любовь скрывает под собой ужас. Я видела, как Микеле размышляет, разрываясь на части от сомнений: встать и убежать или остаться. Он сидел рядом с моим обнаженным телом, спиной ко мне: пшеничного цвета кожа, маленькая родинка чуть ниже лопатки, мощная шея, в левой мочке блестит серьга. Тогда я не сомневалась, что каждый миллиметр этого тела принадлежит мне. Он был моим одноклассником, мальчиком, который грациозно нырял в море, несмотря на лишний вес; который опаздывал в школу, чтобы проводить меня до автобусной остановки; который слушал мои рассказы, взамен даря свое молчание. Это было мое прошлое: сухие каменные стены, море, летние дни, поцелуй украдкой на камнях. Его присутствие дарило мне грусть и одновременно радость. Ради него я пестовала в душе чувство, выходящее за рамки влечения, за пределы любви — по-другому было просто невозможно. Да, если бы меня спросили, что я чувствую к Микеле, я не колебалась бы с ответом: мне он нужен как воздух, как еда и крыша над головой.

Месяцы, проведенные с ним, были самыми прекрасными в моей жизни. В теплом и гостеприимном доме Микеле мы занимались любовью на кровати, на диване, на одеяле, расстеленном на полу. Пока он пылко меня брал, я иногда что-то рассказывала, шутила, задавала вопросы. Ритм замедлялся, Микеле отвечал мне, целовал мне лицо, волосы, шею. Он был не из тех, кто много говорит, мы не рассуждали часами о политике и философии, как с Алессандро, но я не скучала по тем разговорам. Сворачиваясь клубочком за спиной Микеле, широкой, как панцирь легионера, я знала, что нахожусь в правильном месте.

Я опять полюбила сидеть с мамой на кухне. Она готовила обед, а я занималась; она говорила со мной, а я отвечала. Мы слушали песни по радио и вместе подпевали им. Каждый вечер я ходила с ней помолиться Богоматери, а по воскресеньям — на кладбище.

— Мама, тетя Корнелия больше не приходила к тебе? — спросила я во время одной из наших прогулок.

Она покачала головой, не сбавляя шага:

— У нее много дел в другом мире.

Но я знала, что причина в другом. Мама тоже наконец обрела покой, хотя бы ненадолго. Однако я все равно часто видела у нее в руках старую фотографию маленького Винченцо и слышала, как мама рыдает по ночам. Я сама иногда натыкалась взглядом на пустую кровать братьев и вспоминала время, когда мы жили вместе. Тогда все мое существо внезапно пронзала резкая физическая боль, концентрирующаяся где-то в животе.

Жизнь продолжалась. Папа нашел работу на местной бойне. Возвращаясь домой из этого омерзительного места, он источал не только запах крови, но и отвращение и гнев. Однако платили там хорошо, и мы могли побаловать себя новой одеждой или парой обуви. Не радовался только сам отец. Казалось, он постоянно испытывает душевную муку. Однажды он с безумным лицом зашел на кухню и накинулся на радиоприемник, принялся колотить его, пока не превратил в кучу скрученных проводов и болтов. На следующий день мама купила другой и включала его даже во время обеда. Отец делал вид, что ничего не замечает.

Я с нежностью вспоминала времена, когда была совсем маленькой и побаивалась братьев и отца, ходила за матерью, словно тень, пряталась за ее юбкой, находила убежище в ее ласке и любви. Я восхищалась мамиными яркими глазами цвета крапивы, растрепанными волосами — обычно она собирала их в узел, из которого выбивались мятежные пряди, — белыми руками, изуродованными мозолями; указательный палец был слегка искривлен, потому что мама много времени проводила за шитьем. Я снова могла смотреть на нее любящим взглядом. Однажды, рассказывая мне о молодости отца, она сказала, что знает все его слабые стороны, даже те, что незаметны большинству других. Наверное, так и было на самом деле. Я постепенно училась смотреть на жизнь внимательнее и теперь могла разглядеть другую сторону отца, прежде проявлявшуюся лишь изредка; хрупкую натуру, которую он тщательно скрывал и которую, вероятно, мама давным-давно обнаружила. Вот почему она пережила все невзгоды, простила моего папу и до сих пор любила его. Мне хватило нескольких полунамеков, чтобы стало ясно: рука, которая безмолвно просит подержать мою руку, ностальгия по морю, тайная меланхолия, даже папин гнев по поводу Микеле — все это тоже, возможно, проявления его хрупкой натуры.