Охота на магов: путь к возмездию (СИ) - Росс Элеонора - Страница 194

Ангарет был рядом — она ощущала его тепло, его присутствие, и этого было достаточно для легкого успокоения. Всякие важные вещи, которые обдумываются долгое время, заставляют человека напрягаться и натягивать нервы, частенько разрешаются, как бы невзначай. Случайности — то, в чем нуждается каждый. Афелиса убедилась в этом и, заглядывая в прошлое через плечо, лишь усмехнулась страху. Он остался позади и больше не волновал.

Все свершалось плавно. Иногда течение времени заносило ее в ураган, захлестывая другими заботами.

***

— Ты знаешь, что случилось с остальными твоими знакомыми? — спросила Розалинда, как только вышли они на улицу, — и пишете ли вы письма друг другу?

— Нет, да и не хочется. Прошлое хочется забыть, и, желательно, оставить там и хорошее. Знаю, кого ты имеешь в виду. Амери ведь, да? Недавно он отправил мне письмо и, как показалось, прощальное. Уж не знаю, что он может сотворить с собой. Да и читал я на ходу. Времени не хватало. И думаю, писать ли ответ… — спустя недолгое молчание, он продолжил, — все эти его любовные интриги и долги окончательно сделали из него черти что. Впрочем, прочитай, если интересуешься. Ничего личного, так сказать, нет.

Он потянулся к карману и вынул из него распечатанный конверт. Розалинда остановилась и, вертя его в руке, сказала с улыбкой:

— Ты его носишь с собой. Неужели так уж и не значимо для тебя, раз уж совсем позабыл?

— Я говорю, мне было не до этого. Да и настроение было не для того, чтобы его черканья разбирать.

Наступило чистое молчание. Она кивнула и, расправив лист, принялась читать. Чернила в некоторых местах были размазаны, линии то тонкие, то толстые. Иногда перечеркнутые, так что Розалинда полностью убедилась, кто писал:

«Все эти чувствительные подробности тебя не касаются, да. Если уж написал ответ, то, значит, помнишь еще обо мне. Как знаешь, как знаешь, Филя…

Он объявил мне дуэль. Приставил я дуло ко лбу, и он как начал кричать, точно я резал его. Ну, тут-то вру тебе, вру. На самом деле, я его как-то невзначай оскорбил (и сам не понимаю, как), и он обиделся на правду. Что ж поделать, я не унижал его, просто он мерзко выглядит. Неженки они такие. Да что интересно, мы статуса разного. Он — из какой-то тайги вылез, а я — из благородного семейства. Я уж было хотел Он меня вынудил. А ты понимаешь, что не хорошее это дело. И не зря отговаривал. Но ты, дорогой мой Филя, не был внутри обстоятельств.

Причин… ты спросишь, из-за чего? А я и не понял! Мне самому-то не ясно, что уж там тебе говорить. Из-за этого «оскорбления», черт его дери, я не хотел показаться каким-нибудь мальчишкой. Дело известное — я не стал избегать. Раз уж постреляться хочет, ну и пусть. Ему же в могилу. А я не хотел убивать, честное слово. Так, из-за страха…

Только тебе и признаюсь. А зачем это? И почему? А затем и потому, что чувствую, что другом стал! Смейся, смейся, уже представляю, как ты корчишься, читая это. Вот такая смешная правда, а мне не до шуток. Больше не упрекнешь меня в долгу! Все отдал! Карманы мои пусты! Сердце у тебя велико, ты поймешь меня. Я долго был лгуном. Конечно, не воспринимал всерьез твои намерения, но ты тогда ведь совсем ребенком был! Сейчас тебе двадцать, двадцать один? Пора юности! Поумнел, стал солиднее. А я, кажется, с возрастом только глупею, от того, что тебя не послушал.

Считай, что это что-то вроде душевного излияния. Уж слишком приторно звучит, да и мне не подходит, но… так я завершаю нашу с тобой историю. И начинаю новую! Думал, так отвяжешься от меня, переплыв океан? Ну, посмотрим, посмотрим. Время покажет. А что о нем — его у нас много. Я был бы и не прочь с Розалиндой увидится. Уже как год не встречаюсь с вами. Дела, дела… от них точно не сбежать.

Пить я не бросил. Стараюсь, но дается с трудом. Конечно, делаю это только для своего блага, а не ради окружающих! Не хочется пропить жизнь, сидя в кабаках да в борделях — вход для меня туда тоже закрыт. Я слишком развязал себя, что, не успею и моргнуть, как в больничной койке окажусь и помнить себя не буду. Впрочем, были у меня и дамы сердца… и дамы на ночь. Я и тогда, когда был юношей, понимал, что долгие отношения с человеком мне не нужны. И не для этого я создан. И в любви никогда не признавался; был любимым, но не любим. Самое тягостное чувство — знать то, что по тебе плачет чья-то невинная душа, и выжимать из себя сочувствие. Тогда и происходит осознание сотворения настоящей беды. У меня случилось такое в этом году. Бедную девчушку растоптал, да и подло из-за этого внутри. Именно от этого действа, а не от того, что она оставалась с разбитыми мечтами.

Вот такая вот история. Никому я ее не форсил, разве что тебе. Ну, это так. Дружеские сплетни.

Тугодум стучится головой о стену, что бросит! И уже начал! Ты, наверное, Филенька, думаешь, что я не трезвый пишу. И ошибешься. Со мной попросту случился прилив радости, что захотелось писать тебе.

Кому же еще? Ты лишь один у меня такой — упрямый, как баран, язвительный, как змея, вспыльчивый порой, как ребенок, у которого отобрали конфету, такой недоступный и «аристократ», что хочется придушить. Убить, или пулю в лоб пустить. Но это так, это проходит быстро. Зато какой же ты обаятельный и обожательньй, как полевой цветок! Мне самому мерзко перечитывать все эти сравнения (но если так написал, не обдумывая, значит, так надо!), но ты меня поймешь. Ты постоянно понимаешь меня. А как же, мы с тобой друзья. Возможно, ты отрицаешь этого, потому что преследовал свои цели, но мне как-то все равно. Плевать, что ты использовал меня так мерзко, я тоже эти дела проворачивал. Мы спасали друг друга, столько времени провели, столько наговорили…

…Лишнего.

Я недостаточно извинился, признаю. Но, что же ты такое, чтобы на глупости обижаться? Хочу, чтобы ты отпустил все обиды и написал непременно ответ! А там уж, как получиться.

Тогда я буду знать, что мой учитель еще не отрекся от меня. Филя, ты действительно образумил меня, и я не могу остаться не благодарным.

И ее образумишь.

А. Х».

Читать пришлось долго: многое ускользало из глаз, особенно то, что было написано на крае. «Для чего это? — думала Розалинда, переминаясь с ноги на ноги, — неужели Амери настолько переполнен мыслями, что не успевает все обдумать и писать?». Письмо показалось ей трогательным, особенно те строки, что он говорит о их дружбе. Филген еще не читал, а может и уловил пару бессвязных фраз, поэтому не придал значения, считая за бред пьяницы. Но что он скажет теперь? Совершенно другой человек, переменивший взгляды на многие вещи? «Мне не нужно было читать это. Он доверяет мне, но тут то, что нужно знать только ему. Можно сказать, признание. Что же сказать Филгену? Чтобы он не откладывал его надолго? Или заставить писать ответ?». Вопросы крутились, перемалывались, что Розалинда потеряла связь с действительностью. Услышав оклик, она потупилась, делая вид, что раздумывает и повернулась к нему:

— Тебе необходимо это прочитать.

Ярко ударила она на необходимо.

— Может быть, потом. Сейчас куда важное дело. Даже Ширан оставила нас. Мы не можем его упустить. Пошли уже, Розалинда.

Было видно, что Филген отчаянно скачет от темы. Пугало его не само письмо, а то, что оно от Амери. Никаких ссор не возникло, и такое поведение Розалинде показалось странным. Хоть он и казался ей потерянным человеком, но она не сдвинулась с места, и настойчиво на него посмотрела:

— Обещай, что ответишь ему. Непременно тогда, когда мы вернемся. И будь искренним, ничего не скрывай.

Сложенное письмо Розалинда запихнула в карман сумки. Все же тотчас доверие пошатнулось: Филген мог сотворить с этим листом все, что угодно, из-за злости или каприза, не прочитав и строчки. На ее просьбу он ничего не сказал. Взял под руку и повел за двор.

Тот день и вправду был особенным: они принесли за собой карнавал. Люди лихорадочно толпились в узких улицах, тянули шеи, пытаясь рассмотреть то, что происходило на площади. Всех гнал с коробок теплый летний ветер, несущий за собой аромат вафель, посыпанных сладкой пудрой, пряников — все это разносилось на подносах. Такие шествия до сих пор оставались многим в диковинку: некоторые, угрюмо впившись взглядом в пряности, облизывались, но все равно стояли на месте, не в силах противиться упрямости. То был народ робких — большая часть всего Гроунстена. То и огорчало и напоминало о пережитках прошлых темных годов. Пусть в это время ничто не угрожало им так сильно им, как будущее, но иные все еще допускали мысль, что на солнце нагрянут тучи. Вдоль домов развешено белье, спутавшееся в воздухе с разноцветными лентами. Из-за всех сторон пели песни: голоса сливались воедино, даже стражники улыбались, стоя рядами у входа домов. Муравейник этот стекал к самому ядру города. Замок обступили, прыгали, пытаясь выглянуть из забора то, что происходит в саду. В каждом проходящем чувствовалось волнение, плачущая радость, скорбь о том, что их ближние не дожили до того дня, когда огненный шар засияет над их городами и прогремят слова свободы. Любо было всматриваться в черты мучеников: на их лицах все еще чернело отчаяние, отрицание надежды и немой возглас: «неправда!».