Дело о ядах (ЛП) - Торли Эдди - Страница 1

Эдди Торли

Дело о ядах

Перевод: Kuromiya Ren

1

Париж, 1679

МИРАБЕЛЬ

В моей лаборатории воняет смертью. Не кровью, плотью и гнилью, а резкостью мышьяка, затхлостью болиголова и сладостью олеандра — как розовая вода и цитрус. Убийственные духи щекочут мой нос, пока я спешу к камину, развожу огонь сильнее и помешиваю кипящее содержимое чугунного чайника.

Сегодня я убью человека.

Не прямо, и не я добавлю poudre de succession в его вино, но мои руки создали яд, так что я ответственна. Это должно, наверное, вызывать страх во мне, заставлять меня дрожать от раскаяния или хотя бы переживать за душу, но мои губы изгибаются в улыбке, пока я добавляю серу к зелью и смотрю, как желтые частицы падают, как снег. Опускаются, кружатся и пропадают.

Пока смесь кипит, я возвращаюсь к серванту и листаю записи. Дальше белладонна или свинец? Яд новый, зовется Аква Тофана. Матушка приобрела формулу у товарища в Италии. Это дьявольское зелье, по слухам, хорошо убирало надоедливых мужей и соперников при дворе — одна из многих услуг матушки.

Некоторые говорят, что она — ведьма. Другие — святая. Я не вижу разницы, люди Парижа все равно поклоняются ей.

За мной зелье шипит, жаждет следующего ингредиента. Я беру миску высушенной белладонны, толку темные, самые сильные ягоды, насыпаю порошок в котелок, добавляю еще немного на всякий случай. Я не собираюсь щадить такую развратную жабу как герцог де Барра. Не когда я видела лиловые синяки на руках герцогини и жуткий порез на ее щеке. Не когда я слышала ее вопли из приемной матушки, пока она описывала, как он бил их сына почти до смерти за попытку защитить ее.

Стиснув зубы, я поднимаю ложку, как кинжал, и погружаю ее в котелок. Капли пота стекают по моему лицу, мое шерстяное платье липнет к груди, но я мешаю с беспощадным рвением, пока зелье не становится мерцающим порошком. Стараясь не задеть ни песчинки, я зачерпываю зелье флаконом и вонзаю пробку ладонью.

Смерть де Барры не будет быстрой или безболезненной. Я в этом убедилась. Его расплата будет гореть, как огонь, в его горле, пожирать личинками его плоть. Он будет видеть все красным, истекать кровью, пока все капли жизни не покинут его вены. Пока он не станет холодным и неподвижным, лежащим лицом в ковер.

Обычно меня не так сильно радует смерть — я могу посчитать на одной руке количество раз, когда я делала яд для клиентов матушки, но если я когда и была готова исполнить роль жнеца, так это в данном случае.

О’ревуар, месье герцог.

Я опускаю флакон на поднос и возвращаюсь к камину, где кипят невинные эликсиры. В самом большом котле — настой бузины от головной боли, рядом с ним тоник из кресс-салата и семян фенхеля от голода, это мы раздаем нищим на улице дю Темпл, когда Король-Солнце не выдавал пайки; а в медном чайнике до краев налит экстракт из корня валерианы, который разглаживает даже самые глубокие морщины.

Понемногу для всех. Это обещание Теневого Общества. И матушка оторвет мне голову, если ее заказ не будет готов к рассвету, когда начнутся ее консультации. Это будет в любой момент, судя по бледно-серому свету, льющемуся сквозь ставни, бросая тени на пол. Мое сердце подпрыгивает к горлу, ладони трепещут, как безумные птицы, я ношусь от котелка к котелку. Я была так увлечена Аква Тофаной, что почти не замечала остальное.

Я окунаю палец в настой бузины сливового цвета и кривлюсь — еще холодный и свернувшийся — а когда я заглядываю в медный чайник, вязкий сироп с кислым запахом брызжет мне в лицо.

«Мерде, — я могу уже слышать, как матушка шипит свое привычное ругательство. — Ты не переживаешь из-за дела, Мирабель? За людей этого города? Кто поможет им, если не мы? Точно не прекрасный Король-Солнце. Если бы все делал он, лучшая половина королевства умерла бы от оспы, и он обрадовался бы. А потом направил бы деньги, за которые он отправляет плесневелый хлеб в наши животы, чтобы построить больше позолоченных дворцов, как тот кошмар в Версале».

Пыл матушки мог оглушать, но ее цели восхитительны. Мы — спасители Парижа. И если я хочу, чтобы она уважала меня и доверяла мне, приняла меня в круг приближенных, я должна доказать, что я ответственнее, чем отец.

— Грис, мне нужен кресс-салат сейчас же! — кричу я поверх плеча. Он горбится над древним столом с когтями на ножках в центре комнаты, яростно режет травы. Лаборатория не очень большая — это домик в саду из одной комнаты с кривыми полками на каменных стенах, но хаоса тут больше, чем на поле боя. Пар шторами висит над нашими головами, густой, как дым пушки, и гул кипящих котлов звучит как тысяча марширующих ног. Я едва слышу свои мысли.

Я прижимаю ладони вокруг рта, зову снова, но Грис склоняется надо мной и добавляет травы в нужные котелки. А потом мы стоим и наблюдаем, как пузырьки поглощают частички.

— Я добавил щепотку белокопытника в настой бузины, — говорит он. — Это должно сделать эффект вдвое быстрым. И три веточки розмарина в мазь от морщин. Теперь она не воняет как ноги.

— Хорошо, — я тянусь за ложкой, ожидаю от Гриса того же, но он постукивает пальцем по разделочной доске и продолжает заглядывать в котелки.

— Думаешь, она заметит?

Нет. Матушка никогда не замечает наши улучшения к зельям. Но я не могу заставить себя сказать это. Грис стоит, исполненный надежды, глаза цвета корицы смотрят из-под песочной шапки волос. Он самый внушительный человек из всех, кого я знаю — на голову выше меня и сложен как бык, — но для матери он всегда будет тощим восьмилетним сиротой, отчаявшимся доказать, что она поступила правильно, взяв его к себе.

Я хватаю очки Гриса с крючка возле очага и бросаю их в сторону его груди. Он визжит и пытается схватиться за ремешок.

— Для чего это было?

— Котелок под присмотром никогда не закипает. Ты знаешь это. И если мы не успеем закончить эти зелья до прибытия Маргариты, матушка обязательно это заметит, — я затягиваю ремешок своих очков для большей выразительности.

Грис еще раз смотрит на котелки, затем быстро смотрит в окно на дом, прежде чем наконец надеть очки.

Как две части хорошо смазанной машины, мы находим легкий ритм нашей работы: он убирает локоны с моего лица, когда я наклоняюсь, чтобы измельчить травы, и я смахиваю пот с его лба, пока он помешивает котелки. Мы больше десяти лет работаем бок о бок, и его руки кажутся продолжением моих; мы знаем, что нужно другому, не произнося ни слова. Мы настолько поглощены своей алхимией, что я кричу, и Грис ударяется головой о висящие котелки, когда дверь лаборатории распахивается.

— Обязательно врываться как разбойник? — я резко оборачиваюсь, готовая сердито взглянуть на сестру. Но забрать заказ мамы пришла не Маргарита.

А сама матушка.

Ложка для помешивания выпадает из моих пальцев и скатывается в угли, заставляя огонь потрескивать. Грис выпрямляется и яростно смахивает желтые пятна камфоры со своих волос и туники. Что кажется потраченным впустую усилием, поскольку сама мать выглядит неопрятно. Я смотрю на ее грязное, свободное нижнее платье. На ее измазанные грязью щеки и потертую шапку на спутанных волосах. Она похожа на рыбачку. И, что еще хуже, она так и пахнет. Я прикрываю нос, но мерзкий запах просачивается сквозь пальцы и душит меня.

— Леди матушка! — лепечу я. Обычно она выглядит безупречно — в лучшем сатине и шелке. Говорят, прием в нашем обшарпанном доме на улице Борегар важнее, чем в замке в Версале, но она не выглядит сейчас как самая сильная ворожея в Париже или «Королева Народа».

Она прибивает меня к месту чернильным взглядом и кашляет.

Я быстро поправляю края своей юбки, покрытой сажей, и опускаюсь в отточенном реверансе. Грис следует примеру и кланяется.

— Чем обязаны этой честью? — спрашиваю я.

Она машет рукой и проходит в комнату, огибая стопку пыльных гримуаров и перевернутый мешок расторопши.