И только сладкие мгновения длятся вечно - Гримальди Виржини - Страница 3

Время вышло.

После двадцати трех лет «полной занятости» я стала матерью в отставке.

6. Лили

Ты очень маленькая, но места занимаешь много.

Пятнадцать часов я наблюдаю за тобой в инкубаторе, ты вся опутана проводами и трубками. Спустилась сюда, как только мне разрешили передвигаться в кресле. Врачи велят отдыхать, но об этом я подумаю позже, когда твои легкие, желудок и сама жизнь перестанут зависеть от аппаратов.

Ты находишься на первом этаже, моя палата на четвертом, твой папа пообещал не отходить от тебя, заявив, что я должна высыпаться. Он прав – руки у меня дрожат, голова кружится, – но сейчас важно быть все время начеку. Я боюсь, что, если закрою глаза, тебя не станет.

Вдруг мы отвернемся, а ты исчезнешь? Может, нам не сводить с тебя глаз, раз смерть предпочитает приватность?

Я пишу тебе, чтобы убить время и не думать. Твой папа принес блокнот в желтой обложке, и я каждый вечер заполняю страницы, хоть и не знаю, прочтешь ты когда-нибудь мои слова или нет.

Твою патронажную сестру зовут Флоранс. У нее темные волосы и обнадеживающая улыбка, она говорит с тобой, как любящая женщина, поэтому я ей поверила. И задала всего один вопрос: «Она выживет?» Все остальное не имеет значения, радость моя. Пусть понадобятся месяцы, даже годы, я готова проводить на ногах все ночи напролет, мне все равно, будешь ты здоровенькой или нет, только живи! Я столько всего напридумывала на сорок лет вперед (на пятьдесят, если займусь спортом), но готова поставить крест на твоем обучении игре на гитаре. Я запрещу себе представлять, как надеваю на твою головку чепчики с кошачьими ушками, как укрываю тебя одеялком с мультяшными героями, перестану мечтать о свадьбе в саду. Только живи…

Флоранс объяснила, что у тебя трудности с дыханием из-за недоразвитых легких, что ты очень устала и не можешь питаться самостоятельно, но врачи делают все, что в их силах. Мне этого недостаточно. Пусть Флоранс пообещает, что ты будешь жить! Что однажды – пусть и не скоро – мы покинем родильное отделение с тобой на руках, как все счастливые родители, которых я встречала в коридорах. Я хочу, чтобы эта милая женщина поклялась, что ты будешь спать в своей колыбельке, будить нас плачем по ночам, что через несколько лет весь сегодняшний ужас останется в прошлом.

Но она не может. Здесь не дают гарантий. Мы не в Darty[3], а в неонатальном отделении.

7. Элиза

Никогда еще я не ждала понедельника с таким нетерпением. Уж лучше работать, чем торчать одной дома. Прихожу раньше обычного, на месте только Нора и Оливье, он уже в наушниках. На клавиатуре моего компьютера лежит пакет. Коллега улыбается:

– Подумала, тебе потребуется взбадривающее средство.

Запускаю руку в пакет и достаю большой кусок occo-ирати[4] и баночку вишневого варенья. У меня впервые перехватывает горло из-за сыра.

– Поделишься? – интересуется Нора.

Я качаю головой, указав взглядом на Оливье, она понимает и протягивает мне нож.

– Я выгляжу настолько подавленной?

– Он для сыра, балда! – смеется Нора.

Приступить к пиру я не успеваю – появляется наша шефиня мадам Мадинье. Она жмет мне руку, саркастически улыбается и спрашивает:

– Свершилось? Птенец покинул гнездо?

Я не отвечаю, что нимало ее не обескураживает.

– Ради всего святого, Элиза, вы же не думали, что он до пятидесяти лет будет прятаться у вас под юбкой?! Детей заводят не для себя, не понимаю я женщин, относящихся к потомству как к недвижимому имуществу. Это второй старт, не упустите его, вы еще молоды, так не тратьте силы на переживания!

За двадцать лет я хорошо узнала мадам Мадинье. У нее есть мнение по всем вопросам, и она не может не высказаться, даже если ее ни о чем не спрашивают. Это сильнее ее. Ее любимые мишени – женщины. Лентяйки смеют уходить в декрет, а вот она вернулась на работу через неделю после родов! И эпидуралку[5] ей не делали, наркоз – для трусих! Мадам ненавидит заносчивых развратниц, имеющих наглость носить мини-юбки, глубокие декольте и красить губы, а потом жаловаться, что их щупают все кому не лень. Сначала я молчала – не могла позволить себе потерять работу и каждое утро плелась на «службу» с тяжелым сердцем, но довольно скоро попыталась дать ей понять, как неуместны подобные высказывания. Ничего не вышло – возражения еще сильнее заводили мадам Мадинье.

Теперь я в отличие от коллег смотрю, как она плюется ядом, но в смысл слов не вникаю и воспринимаю их как надоедливый фоновый мотивчик, который все равно не смолкнет, пока не прозвучит последняя нота. Чужую жизнь легче судить и разбирать по косточкам, чем свою…

Она продолжает разглагольствовать, не глядя на меня:

– Заведите шиншиллу, если нуждаетесь в компании! Или мужчину, почему нет? Не хотите найти спутника жизни?

Оливье снимает наушники и, не скрываясь, хихикает.

Мадам Мадинье пиявит меня взглядом. Она ждет ответа, я теряюсь и бормочу:

– Нет… э-э-э… у меня…

Нора спешит на помощь, задает вопрос о полученном счете. Я набрасываюсь на сыр.

Съедаю все до корки, и тут Нора присаживается рядом со мной на корточки и шепчет:

– Ты должна заняться африканским танцем.

– Что-о-о?

– У Мадинье, конечно, много заскоков, но в одном она права: да, детишки выросли, но твоя жизнь не кончена! Ты всегда мчалась после работы домой, к сыну, а теперь у тебя есть время для себя. Ты впадешь в депрессию, если будешь сидеть взаперти. Неужели у тебя нет хобби?

Я задумываюсь.

– Даже не знаю… Возможно, мне понравилось бы рисовать или играть на пианино.

– Черт, Элиза, да тебе и пятидесяти нет! Хочешь до конца дней лепить из глины?

– Почему бы и нет…

Нора закатывает глаза:

– Ты меня утомила! Пойдем со мной во вторник вечером на африканские танцы. Тебе точно понравится!

– Ты прелесть, Нора! Но… Тебе двадцать семь, и мы в разной физической форме.

– Плевать на форму! На курсах каждый человек следует своему ритму и темпу, главное – получать удовольствие. Ты не будешь единственной старушкой, там занимаются дамы всех возрастов!

Она прыскает со смеху, осознав свою последнюю фразу. Нора появилась у нас три года назад, принеся с собой неукротимый оптимизм. Я смотрю на нее и думаю о своей пустой квартире, представляю, как буду потеть под барабаны, думаю о моей пустой квартире, слышу жалобы моих суставов, думаю о моей пустой квартире и говорю Норе, что согласна, почему нет, во вторник вечером обязательно буду.

8. Лили

Тяжелее всего приходится ночью. Я и раньше никогда не любила это время суток, а уж теперь…

Каждые три часа звонил будильник, и я пыталась сцеживаться. Не знала, буду ли кормить тебя, но все-таки решила попытаться – осторожно, едва надавливая.

За один раз получается «надоить» несколько миллилитров, но мне очень важно знать, что молоко добавляет тебе сил. Мое тело засбоило во время беременности, но теперь мы будем бороться до последнего.

Будильник прозвонил в четыре утра. В соседней палате орал-надрывался младенчик. Я позавидовала его матери. Вспомнила всех доброжелателей, благородно предупреждавших нас: «Ловите момент, потом времени для сна не будет». Я бы многое отдала за то, чтобы ты не давала мне спать.

Чувствовала я себя ужасно: шов болел так, как будто собирался вот-вот разойтись. Я взяла пульт, подняла изголовье кровати и попробовала сесть, держась за бортики, перекатилась на бок и уже через пять минут поняла, что одна не справлюсь. Твой папа, как и каждую ночь, спал на узкой приставной койке, и я позвала его. Шепотом. Совсем тихо. Напевно. Он что-то пробормотал, повернулся ко мне, приоткрыл глаза и снова провалился в сон. Я повысила голос – он засопел. Пришлось бросить в него пульт.