Моя борьба. Книга четвертая. Юность - Кнаусгор Карл Уве - Страница 3

– Хофьорд! – объявил водитель. Спрятав в карман наушники, я направился к выходу. Водитель спустился за мной и открыл дверцу багажника. Я поблагодарил за поездку, он, не улыбнувшись, ответил, что не стоит благодарности, запрыгнул обратно, и вскоре автобус уже развернулся и скрылся в туннеле.

С чемоданами в руках и рюкзаком за спиной я поглядел сперва на дорогу, ведущую наверх, потом – на другую, вниз, высматривая завхоза и втягивая носом прохладный, полный соли воздух.

В доме возле автобусной остановки открылась дверь, и на крыльце показался невысокий человечек в футболке и спортивных штанах. Судя по тому, что он направился ко мне, это и был тот, кто мне нужен.

Не считая жиденького венка волос за ушами, он был совершенно лысым. Лицо казалось добрым, черты – крупные, какие бывают у людей за пятьдесят, но глаза за стеклами очков были маленькими и колючими. Его взгляд словно не вязался с остальной внешностью – это я понял, когда он подошел.

– Кнаусгор? – отводя взгляд, он протянул мне руку.

– Да. – Я пожал ему руку. Маленькую, сухую и напоминающую лапку животного. – А вы, как понимаю, Корнелиуссен?

– Так и есть. – Он улыбнулся, опустил руки и обвел взглядом окрестности. – Как тебе?

– Вы про Хофьорд? – уточнил я.

– Хорошо у нас тут? – спросил он.

– Потрясающе, – ответил я.

Он повернулся и показал наверх.

– Ты вон там жить будешь, – сказал он, – мы теперь с тобой соседи. Я вот тут живу, видишь? Пойдем посмотрим?

– Пойдемте, – согласился я. – Вы не знаете, мои вещи уже привезли?

Он покачал головой:

– Насколько я знаю, нет.

– Ну, значит, в понедельник привезут. – Я пошел за ним вверх по дороге.

– Я так понял, ты у моего сына учителем будешь, – сказал он, – его Стиг зовут. Так я понял. Он в четвертом классе учится.

– У вас много детей? – спросил я.

– Четверо, – ответил он, – двое дома живут. Юханнес и Стиг. А Туне и Рубен – эти в Тромсё.

Пока мы шли, я смотрел по сторонам. Возле похожего на магазин здания топтались несколько человек. Там же стояла пара машин. А у ведущей наверх дороги, возле ларька, я увидел еще несколько человек – с велосипедами.

Далеко внизу во фьорд зашла шхуна.

Возле гавани кричали чайки.

Больше тишину ничего не нарушало.

– Много здесь народа живет? – спросил я.

– Человек двести пятьдесят, – ответил он, – смотря по тому, считать ли школьников.

Мы остановились перед крашенным черной морилкой домом постройки семидесятых, возле утопленной в стену дверью на первый этаж.

– Вот и пришли, – объявил он, – давай, заходи, там открыто. А ключи я тебе сейчас отдам.

Я открыл дверь, вошел в прихожую, поставил чемоданы и взял у завхоза ключ. Пахло тут так, как в домах, где давно никто не живет. Слабо, почти по-уличному, тянуло сыростью и плесенью. Я толкнул попуприкрытую дверь и оказался в гостиной. Пол там покрывал оранжевый ковролин. Из мебели был темно-коричневый письменный стол и такой же журнальный столик, а еще обитые коричневым и оранжевым кресла и диван, тоже темного дерева. Два больших окна без переплета выходили на север.

– Замечательно, – похвалил я.

– Кухня вон там, – он показал на дверь с противоположной стороны маленькой гостиной, и повернулся: – а там спальня.

Обои на кухне были с рисунком, популярным в семидесятых, – золотым, коричневым и белым. У окна стоял небольшой стол. Рядом – холодильник с маленькой морозилкой. Пластиковая столешница с раковиной сбоку. Серый линолеум на полу.

– Ну и, наконец, спальня, – сказал он и остановился на пороге, а я вошел в комнату. Ковер на полу был темнее, чем в гостиной, обои – светлые, а из мебели имелась лишь низкая, очень широкая кровать из того же материала, что и остальная мебель в квартире. Тиковая или крашенная под тик.

– Отлично! – сказал я.

– Ты постельное белье с собой привез?

Я покачал головой:

– Нет, отправил почтой.

– Мы тебе одолжим, если хочешь.

– Было бы неплохо, – согласился я.

– Схожу тогда сейчас принесу, – сказал он, – а если вопросы будут, хоть какие, так ты заходи. Мы тут гостей не боимся!)

– Хорошо, – ответил я, – спасибо большое.

Из окна гостиной я наблюдал, как он идет к своему дому метрах в двадцати от моего.

Моего!

Охренеть, у меня есть квартира!

Я расхаживал по ней, выдвигал ящики и заглядывал в шкафы, а потом вернулся завхоз со стопкой постельного белья. Когда он ушел, я принялся распаковывать немудрящие пожитки, которые привез с собой. Одежда, полотенце, печатная машинка, несколько книг, бумага для печатной машинки. Я передвинул письменный стол к окну, водрузил на него печатную машинку, сдвинул в сторону торшер, положил на подоконник книги и один номер литературного журнала под названием «Окно» – я купил его в Осло и решил подписаться на него. Рядом составил пятнадцать-двадцать кассет, которые привез с собой, а возле стопки бумаги разместился плеер и запасные батарейки.

Обустроив рабочее место, я сложил одежду в шкаф в спальне, убрал пустые чемоданы на верхнюю полку и замер посреди комнаты, не зная, чем еще заняться.

Меня разбирало желание позвонить кому-нибудь, рассказать, как оно тут все, но телефона в квартире не было. Может, выйти поискать телефонную будку?

К тому же я проголодался.

Я видел на улице киоск – может, до него прогуляться?

Тут, по крайней мере, делать точно нечего.

Зайдя в крохотную ванную, куда вела дверь из прихожей, я надел перед зеркалом черный берет. На крыльце я на секунду остановился и посмотрел вниз, на деревню. Одного взгляда было достаточно, чтобы разглядеть здесь всех и вся. Да, тут особо не спрячешься. Шагая по дороге – сверху грунтовой, а внизу заасфальтированной – я ощущал себя прозрачным.

Возле киоска-закусочной топтались несколько подростков лет пятнадцати. Когда я подошел, они умолкли. Не глядя, я прошел мимо, поднялся по ступенькам под навес и подошел к окошку, ярко блестевшему в рассеянном, словно повисшем в воздухе свете позднего лета. Окно почти заросло жиром. За стойкой стоял парнишка примерно того же возраста, что и подростки у меня за спиной. На щеке его виднелось несколько длинных черных волосков. Глаза были карие, волосы темные.

– Гамбургер с картошкой и колу, – попросил я, прислушиваясь, не обо мне ли болтают сзади. Но нет. Я закурил и, дожидаясь, принялся расхаживать под навесом. Орудием, смахивающим на совок, паренек зачерпнул резаную соломкой сырую картошку и бросил ее в кипящее масло. Положил на противень гамбургер. До меня доносилось лишь тихое шипенье масла и оживленные голоса за спиной. В домах на острове, отделенном от берега фьордом, загорелись окна. Небо – низкое у берега и поднимающееся ввысь ближе к устью фьорда было сине-серым. Оно слегка подернулось дымкой, но не потемнело.

Тишина не давила, а дарила простор.

Но не нам, – почему-то подумал я. Тишина здесь была такой всегда, задолго до прихода людей, и такой же останется надолго после того, как они исчезнут. Она по-прежнему будет покоиться здесь, в этой горной чаше, обращенной к морю.

Где, интересно, оно заканчивается? В Америке?

Да, наверное. В Ньюфаундленде.

– Ваш гамбургер. – Парнишка поставил на стойку пенопластовый контейнер с гамбургером, парой салатных листьев, четвертинкой помидора и горкой картошки-фри.

Я расплатился и, подхватив поднос, повернулся к выходу.

– Ты чего, новый учитель? – спросил один из подростков, навалившись на велосипедный руль.

– Да, – ответил я.

– Ты у нас будешь учителем. – Сказав это, он сплюнул и сдвинул бейсболку чуть на затылок.

– Мы в девятом учимся. А вот он – в восьмом.

– Вон оно что, – сказал я.

– Ага. А ты южак, что ли?

– Я с юга, да, – ответил я.

– Ага, понятно. – Он кивнул так, словно я побывал у него на приеме, а теперь прием окончен и мне разрешается уйти.

– Как вас зовут? – поинтересовался я.

– Поживешь – узнаешь, – ответил он.